Материал из OurBaku
Перейти к: навигация, поиск

Марк Олдворчун "Бес и ангел"

Эти заметки нашли мои друзья, и я осмелилась поместить на сайте часть из них, надеясь, что автор не обидится на меня в память о его родителях, которые были добрыми знакомыми моей семьи.

Два Алика - Олег Марущенко и Олег Щербаков.

Обучаясь в институте в г.Баку, столице тогда ещё АзССР, я записался в секцию альпинизма. Поводов к тому было предостаточно: романтический ореол героев альпинистских легенд, тренировки с ночёвками в палатках вдали от городских каменных джунглей, чай с дымком, особые песни, особые отношения, всякие заманчивые атрибуты – штормовки, верёвки, ледорубы, узлы, дразнящий и пьянящий привкус риска,… да мало ли что ещё!

И, конечно, «Лучше гор могут быть только горы...». Этой песни тогда ещё не было, но были другие песни. И были горы!
А ещё я полюбил альпинизм за то, что он относится к тем немногим видам спорта, где есть команда, но нет состязаний: «Дальше всех, быстрее всех, сильнее всех» – это не моё. Наверное, натура неспортивная.

Летом кому-то светила поездка на месяц в альплагерь. Путёвки стоили недёшево. Но на майские и октябрьские «длинные» праздники удавалось оформить в спорткомитете маршрут и «сбегать» на горные вечные снега почти бесплатно – Большой Кавказ был не так уж далеко. За такие «подскоки» без предварительной акклиматизации, от минус 28 («высота» Каспийского моря над уровнем всех остальных), до + 4420, (Базар-Дюзи), приходилось расплачиваться, например, сильнейшей головной болью, но мы были готовы платить любую цену.

За первое восхождение давали значок «Альпинист СССР». С именнЫм удостоверением, как орден. С какой гордостью я носил его – кругляшку с золотым ледорубом на фоне синего неба и белой двуглавой горы! Потому, что он, и вправду, означал принадлежность к Ордену, – сообществу «особенных» людей.
Кроме того, «значкист» не тратил всю первую поездку в альплагерь на «учебку», а мог сделать за смену несколько восхождений. Чем их больше накопил – тем сложнее и интереснее следующая гора. Вот такая «иерархия». Весьма разумная. Ведь ставка – жизнь. И не только твоя собственная.

А ещё раза три-четыре за сезон институт предоставлял нам крытую брезентом полуторку, называемую «алабаш», на дно кузова которой в субботу вечером, после всех «пар», укладывались рюкзаки и дрова для костра, поверх "движимого имущества" располагались люди, то есть мы, а поверх нас – те, кто не поместился в первый ярус. Никто не роптал, когда машину подбрасывало на ухабах, и товарищ, взлетев под самый брезент, всем своим весом обрушивался вниз, на другое, ещё живое, но изрядно уже побитое тело.

Девушек старались устроить поудобнее – это было частью неписанного кодекса чести нашей секции. (И он, кстати, неукоснительно соблюдался во всех его «статьях»). Переложить из девочкина рюкзака несколько консервных банок в свой – это не было «жестом галантности», это был нормальный порядок вещей. (Сей кодекс также был существенным фактором, привлекательным для меня в этом «сообществе». Наверное, ещё и потому, что его «осознанная необходимость» так разительно контрастировала с формальной и тупой дисциплиной в других сферах нашей жизни).

Кстати, нередко «поудобнее» означало – на коленях. Мы были молоды, среди нас не было скопцов и геев, – естественно, эта «позиция» волновала, но «ничего не означала», и в этом тоже была особая «острая чистота». Хотя в нашем лексиконе само слово «целомудрие» могло и вовсе отсутствовать.

(Наверное, особым «кодексом внутренних отношений», их чистотой привлекательны были для язычников раннехристианские общины).

Следует заметить, что и наши девушки тоже соблюдали этот кодекс: такие вполне простительные проявления женской натуры, как капризы, жеманство, вздорность, – категорически исключались. Этот идеализированный стереотип, кстати, немало помешал мне впоследствии в обустройстве «земных» взаимоотношений с прекрасным полом.

Таким вот образом, оря героические и «гробовые» альпинистские, и озорные студенческие песни, а также, как ни странно, «блатные», и неизменный «Магадан, столица Колымского края», прерываемые стонами, когда мы пытались распрямить затекшие члены, часа за два мы добирались до места, называемого «Беш Бармаг», что по-азербайджански, а также на всех языках тюркской группы означает «Пять пальцев». Это достаточно крупный скальный выход на вершине травянистого холма, с которого начинается плато предгорья. Снизу, с равнины, эта скала, действительно, напоминает пятипалую ладонь.

Вот мы вывалились из машины, навьючились, построились в цепочку, (впереди вожак, за ним – девы, потом – все остальные ишаки). Подъем крутой, тропа, еле видная в темноте, петляет меж каменных глыб, разбросанных по склону. Идём быстро, пот заливает глаза; дрова, наспех засунутые под клапан рюкзака, торчат во все стороны и цепляются за кусты и камни, рюкзак становится всё тяжелее, дыхания нехватает; перед глазами – лишь пятки идущего впереди; похоже, что прошли ещё только половину, отставать стыдно,… и вдруг – потянуло совсем другим воздухом: прохладным и свежим, несущим ароматы всех трав, и, кажется, всех горных снегов и ледников с «той стороны»! Хоть пей! И усталость – будто её и не было! Склон всё круче. И это значит – минут через 10 выйдем на правое плечо у подножья скалы, короткий спуск – а там уже и знакомая площадка для нашего «лагеря».

«Памирки» поставлены, на скатах – ни морщинки, (знай наших), ужин сварен и сметён, миски вылизаны до блеска, допит и чай из огромных кружек, («чья больше?»), но костёр ещё долго будет тлеть, и, глядя на эти угли, так хорошо поётся и курится. (Какой пижон прикуривает от спички? Только от уголька!) И девушка в штормовке, такой же, как твоя, прислонилась к плечу. А сверху на всё глядят огромные близкие звёзды. И никому не хочется уходить в палатку и забираться в спальный мешок.

В этом возрасте, на этом воздухе – трёх часов сна достаточно вполне. Поэтому, как только солнце показалось над невысоким хребтом, – вон из палатки! Да здравствует этот Мир! И эти скалы! И этот простор! И эта жизнь!

Если весна – пока все ещё спят, можно набрать сиреневых крокусов и диких нарциссов. Они мелкие, не такие нагло-роскошные, как в цветочных магазинах. Но их нежный, «женственный» запах обладает такою силой, что три цветочка могут «обслужить» целый зал.
И поставишь букетик в железной кружке перед входом в девчачью палатку. Проснутся – порадуются.

И еще, если повезёт, встретишь маленькую невзрачную травку, которую наши армяне называли «киндзминдюк» – великолепную приправу не только к макаронам с тушенкой, которая сегодня в лагерном меню. И привезёшь её домой. И цветы тоже привезешь, и они будут жить дня три, и тревожить душу неутолённой нежностью и обещанием непременного счастья.

Осенью же, если пройти подальше, доберёшься до одиноко стоящей дикой груши, и полакомишься её мелкими, но мягкими и сладкими, как из компота, плодами. И тоже принесёшь «подарок».

И, когда палатки скроются за ближним пригорком, окажешься наедине со всем этим простором, и сольёшься с ним. И под ногами, слегка пружиня, будет медленно поворачиваться весь Земной Шар.

Однажды, таким вот ранним утром, я решил прогуляться в скалы. Так, недалеко. Вначале проход между ними и наверх не особо сложный, никакого «технического» умения не требующий. Мы ходим по нему каждый раз, и, конечно, пойдём сегодня – как обычно. Навесим верёвки, будем лазать на стенку, петь и галдеть. Однако сейчас я был один. Стояла тишина. И с каждым шагом мне становилось всё тревожнее, будто кто-то смотрел в спину. Сделав ещё несколько шагов, я обернулся – никого. И не смог продолжать свой путь. Во мне проснулась, наверное, генная память пращуров, обожествлявших такие вот места. Страх, восхищение, благоговение – кто знает, как назвать чувство, поднятое из глубин подсознания Таинственным Духом Скал.

«Беш Бармаг» развёрнут «тыльной» частью в долину, и высота почти вертикальной стенки составляет около 80 м. Мы же располагались на плато со стороны «ладони», откуда легко было подняться к основаниям «пальцев»; с этой стороны на них было достаточно уступчиков для ног и зацепчиков для рук, чтобы один из нас мог без особого риска влезть по лёгкому маршруту на кончик любого пальца, закрепиться там и сбросить вниз верёвку для страховки. А с нею можно было пробовать и более рискованные пути «восхождения». Да и падать было не очень высоко.

Только вершина среднего пальца, Большого Бармага, «в лоб» неприступна. Дело в том, что у неё так называемый «отрицательный наклон», и подняться можно только с верхушки «указательного», пройдя по узкой «полочке» до доступных неровностей, позволявших продолжить движение наверх, к вожделенной цели. Но для этого надо перебраться на тыльную сторону, а там… всё-таки 80м почти вертикальной стенки под тобой, когда висишь над ней, утвердившись носком ноги на уступе шириной в 1 см, и держась одним пальцем за «ямку» глубиной в полфаланги – это впечатляет!

Мы, конечно, побывали и там: «первопроходец» с верёвкой лез при так называемой «нижней страховке», позволяющей, если сорвёшься, не улететь слишком далеко, затем обустраивал страховку для остальных уже «верхнюю», более простую и надёжную. Этот приём всегда используется для преодоления скальных стенок при восхождении. Хотя – риск всегда есть. И жертвы риска – тоже есть.

Однажды трагедия пришла и к нам на «Бармаг».
По той самой, высокой стене, когда-то был проложен маршрут и забиты для страховки скальные крючья, к которым крепится верёвка при движении «в связке». Но наш «вожак» ни разу не предложил воспользоваться им. Авторитет вожака был, согласно упомянутому кодексу, непререкаем. Он не был тренером, он был одним из нас, просто более опытным. Хотя юридически он был "никто" но отвечал за всё. И мы это понимали и принимали.

И вот однажды двое наших, – два Алика, – проснувшись, как я, раньше других, и томясь бездельем, (а может быть, договорившись заранее), надумали испытать судьбу. Тогда не знали слова «экстремал», но бес во все времена умел искушать людей, особенно молодых. В то утро, попозже, одна из девочек решила обойти весь «Бармаг» по низу, – обычная прогулка. И увидела поперёк тропы верёвку. Пройдя по очереди к обоим её концам, она обнаружила ребят. Видимо, один из них сорвался, крюк не выдержал – сломался или выскочил: старые были уже крючья, забиты давно. (Свежевбитый скальный крюк проверяется по «звону»: если не дребезжит – значит, скорее всего, будет держать). Продолжая падение, он сорвал второго. Сколько всевозможных правил, писаных и неписаных, они нарушили – не сосчитать. Но «наказание» было суровым. Очень суровым. Самым суровым.

Scherbakov.jpg
Памятник на могиле двух Аликов

Такое случается на восхождении. Горы собирают свою дань, как плату за «покорённые вершины». Но здесь – как нелепо, как глупо! Как страшно кричала на похоронах мама одного их них! А у девочки с тех пор так и не восстановилась психика до нормы.

Кстати, кто первый придумал это клише – «Покорённые вершины»? Какая чушь! Опасная чушь. Если ты поставил свою ногу на вершину, или даже водрузил на ней флаг – неужели она тобой «покорена»? Когда мы поднялись на Шахдаг, (4120), увидели на вершине нечто, похожее на летящего осьминога с длинными, метра полтора, расправленными щупальцами. Это был некогда затащенный туда «покорителями» бюст Ленина. Неутихающий ветер, завихряясь на препятствии, образовал из налипшего и смёрзшегося снега горизонтальные сталактиты, изменившие облик Вождя Мирового Пролетариата до неузнаваемости.

Есть множество шуток, например: «Альпинизм – это бессмысленное перетаскивание тяжестей с одной вершины на другую». «Альпинизм – это лучший способ перезимовать лето».
Самоиронией люди пытаются спрятать от себя ту странную мотивацию, ту непонятную силу, что толкает их в горы, «на риск и непомерный труд», как пел Высоцкий.

Непонятное – беспокоит. Но я не берусь за объяснения. Принимаю, как данность.


Полный текст рассказа

А вот как вспоминает об этом Айдын Абдуллаев:

Это было 1-го апреля 1962 года. Была суббота так как в то время у нас была 6-ти дневная рабочая неделя и рабочий день в субботу был до 14:00. Обычно в 16:00 со Спутника, тогда он располагался прямо напротив АЗИ, мы и уезжали. И в очередной раз в субботу группа альпинистов, где были Марущенко и Шербаков поехали на тренировку на Беш-Бармаг. В этой группе был и Закиян Сурик- "Перепетуля".

Марущенко и Щербаков рано утром решили двоем взайти на один из пальцев и сорвались вниз. Их обнаружила одна двушка, сообщила ребятам о том, что там под скалой в лежат в крови Морушко и Щербаков.

Ребята которые находились на большой поляне бросились к скале, но ребята были уже мертвы. Их трупы были обернуты в перкаливые палатки и на плечах ребята спустили их вниз.

Ровно через год, в годовщину их смерти т.е 1-го апреля 1963г. На Бармаге была установлена стелла, которую ребята на своих плечах подняли и установили на поляне. Эта стелла была видна с дороги, и когда мы проезжали Бармаг из города это 88 км. Ребята в автобусе вставали, а водитель подавал три долгих гудка. Это продолжалось долгие годы.

Каждый год 1-го апреля альпинисты и туристы из Баку и Сумгаита собирались на Беш-Бармаге, разжигали костер и поминали павших ребят. Вечная память павшим ребятам в горах.




comments powered by Disqus
Рекомендация close

Главная страница