Просмотр кода страницы Войскунский Евгений Львович

==Войскунский Евгений Львович==
прозаик, писатель-фантаст, участник Великой Отечественной войны<br>
'''''1922 – 2020'''''

[[Файл:Voisk 1957.jpg|300px|center]]

Евгений Львович родился в Баку  9 апреля 1922 года в семье фармацевта Льва Соломоновича Войскунского и Веры Соломоновны Розенгауз. Окончив школу, уехал учиться в Ленинград, поступил в Академию художеств на искусствоведческий факультет и одновременно на подготовительные курсы архитектурного факультета. 
В 1940 году призван в РККА. Начал службу в Кронштадте, продолжил на полуострове Ханко, в 1941 году переведён в Военно-морской флот. Великую Отечественную войну провёл на Балтийском флоте   корреспондентом газеты «Огневой щит», капитан-лейтенант. Член ВКП(б) с 1945 года. В 1952 году окончил заочно Литературный институт им. А. М. Горького.<br>В начале 1970-х годов переехал из Баку в Москву.<br><br>Ушёл из жизни 3 июля 2020 года, 5 июля похоронен на Востряковском кладбище возле могилы жены.<br><br>Награды<br>•  орден Отечественной войны II степени (11.03.1985)<br>•  орден Красной Звезды (25.02.1946; 30.12.1956)<br>•  орден «Знак Почёта» (16.11.1984)<br>•  медаль «За боевые заслуги» (29.04.1944; 15.11.1950)

'''''Нам кажется, что лучше о себе самом может рассказать сам Евгений Львович'''''

==Несколько отрывков из книги Е.Войскунского "Полвека любви"==
Мой отец Лев Соломонович Войскунский был родом из Виленской губернии, из городка Свенцяны (теперь Швенчонис). Огород, примыкавший к маленькому деревянному дому, не мог прокормить большую семью. Подраставшие братья уходили учиться ремеслам.<br><br>Мой будущий отец со своим младшим братом Яковом уехали в город Вольск на Волге, – там жил не то дальний родственник, не то просто выходец из Свенцян, владелец аптеки, с ним списались, и он согласился принять братьев учениками. Толковые юноши быстро вникли в тонкости фармацевтического дела, но осенью 1913 года их призвали в армию.
Полк Его императорского высочества великого князя Георгия Михайловича формировался в Эривани и был направлен пешим порядком через Джульфу на Араксе в Урмию – город на севере Персии. В составе 8-й роты этого полка шагали и неразлучные братья Войскунские. Переходы были длинные, по 20 – 25 верст в день. Пот струился из-под солдатских папах, хотя в горах, на перевале, прихватывал мороз.
А лето в Урмии было жаркое. В августе грянула германская война.<br><br>Боевые действия против Турции – союзницы Германии – начались в октябре. Полк выдвинулся в район Каракилиса, турки контратаковали, но маневренная война вскоре сменилась позиционной. В конце 15-го года русские войска в кровопролитных боях под Сарыкамышем нанесли туркам поражение, а в начале 16-го началась осада Эрзерума. По обледенелым скалам тащили гаубицы. Под неумолчный гром артиллерии турки оставили Эрзерум. Весной русские полки продвинулись в прекрасную долину Муш, за Евфрат, – и тут фронт замер надолго.<br><br>А в восемнадцатом, после революции, после Брест-Литовского бесславного выхода из войны, русско-турецкий фронт развалился. Целыми частями покидали осточертевшие позиции и устремлялись домой, в Россию. Так бывшие солдаты братья Войскунские очутились в Баку – ибо эшелоны с турецкого фронта шли через этот город. И застряли, а затем и осели в Баку.<br><br>Время было смутное. В конце июля пала Бакинская коммуна, к власти пришло правительство “Диктатуры Центрокаспия”. Из персидского порта Энзели прибыл английский отряд в тысячу штыков. А с запада надвигалась на Баку турецкая армия Нури-паши.<br><br>Но и в смутные времена нужны люди, разбирающиеся в лекарствах, умеющие их приготовлять. Братья Войскунские недолго искали работу: Льва приняли фармацевтом в аптеку на Базарной улице, а Якова – в аптеку в поселке Сабунчи, старейшем нефтепромысловом районе Апшерона.<br><br>Лев, мой будущий отец, снимал комнату в квартире Розенгаузов на Красноводской угол Сураханской. Семья, в начале века переселившаяся в Баку из Минска, была своеобразная. Ее глава Соломон Розенгауз владел небольшой галантерейной лавкой в сотне метров от дома. А его старшие сыновья – Зелик и Яков – ушли в революцию.<br><br>Зелик насиделся в тюрьмах, из сибирской ссылки его освободил Февраль семнадцатого. Он воевал за советскую власть на Северном Кавказе, был комиссаром полка. При отступлении Одиннадцатой армии Зелик погиб – умер от сыпняка в селении Яндыки.<br><br>Яков Розенгауз обладал журналистским даром – писал острые статьи и фельетоны, печатавшиеся в социал-демократической прессе. В 1919 году он ушел в море – стал участником ОМЭ – Особой морской экспедиции, занимавшейся нелегальным вывозом бензина из мусаватского Баку в советскую Астрахань. Парусные лодки и баркасы, приобретенные этой экспедицией, груженные бидонами с бензином и машинным маслом, совершили десятки опаснейших рейсов по Каспию. Нередко их трепали штормы. А бывало – обстреливали деникинские патрульные корабли. В августе 19-го парусник, на котором шел Яков, был захвачен белыми и потоплен, а его экипаж из трех человек доставлен в Петровск и расстрелян.<br><br>Моя добрейшая богомольная бабушка, выплакавшая свое горе, какое-то время получала пенсию от Общества политкаторжан – за двух погибших за революцию сыновей. В конце тридцатых годов это Общество закрыли и пенсию перестали выплачивать.
Младшая из дочерей Соломона Розенгауза – Вера – была восторженной девушкой, боготворила братьев. Она работала в библиотеке профсоюза горнорабочих, увлекалась стихами Блока, Надсона, Северянина. Между нею и квартирантом Львом Войскунским возникла любовь, они поженились – и в апреле 22-го года появился я.<br><br>Мое детство прошло в этом густонаселенном трехэтажном доме № 29 на Красноводской (переименованной впоследствии в Красноармейскую, а после войны – в улицу Самеда Вургуна). У нас на втором этаже были две смежные комнаты, одна с окнами на улицу, вторая, темная, выходила на застекленную длинную галерею. В двух других комнатах жила семья маминой сестры. Еще в комнатах, выходивших в галерею, жила тихая семья швейника Соколова и скандальная семья Егиша Акопова, тоже портного. Он часто дрался и ругался со своей женой, а та орала на весь двор. Моя бабушка увещевала ее: “Ася, ну зачем вы так кричите?”. Та, выпучив глаза, резала в ответ: “У меня такая голос!”<br><br>Одно из самых ранних детских воспоминаний – верблюды, медленно идущие по Красноводской. Их надменные морды проплывали чуть не вровень с балконом, а на балконе мы с двоюродным братом Долей (сыном Якова Войскунского) предпринимали атаку каравана: швыряли в верблюдов сухими луковицами, выхватывая их из корзины, стоявшей у балконной двери. Нам хотелось, чтобы хоть один верблюд плюнул в нас, – мы слышали, что верблюды здорово плюются, если их дразнят. Но плевка так и не дождались.<br><br>Изредка по улице проезжали автомобили, и каждый раз на звук мотора из двора нашего дома выбегали дети – поглазеть, покричать вслед уходящей машине. Наш двор жил шумной деятельной жизнью. Ранним утром заявлялся старичок в потертой папахе и кричал тонким голосом: “Мацон-мацон-мацони!” Потом приходил многослойно одетый тощий человек, возглашавший: “Сухой хли-е-еб пак-пайм!” Его сменял старьевщик, а того – темнолицый, разбойничьего вида мужчина: “Бу-ту-улки соб-раим!” <br><br>Входил во двор мрачный шарманщик, он крутил ручку шарманки, извлекая жалобные мотивы, затем собирал мелочь, которую кидали женщины из окон, и, погрузив свой одноногий ящик на горб, уходил в следующий двор. С утра до вечера галдела во дворе ребятня, играя в прятки и ловитки, смешивая русские, азербайджанские и армянские слова. Из окон плыли разнообразные запахи готовки. Над двором всегда, как разноцветные флаги над крепостью, висело на веревках, растянутых на роликах, стираное белье.<br><br>Прошло, отшумело бакинское детство. Я покинул родной дом на долгие годы. 1970 год.
===Дядя Яша – Яков Соломонович Войскунский=== 
Дядя Яша, брат моего отца, недавно демобилизовался в звании майора медицинской службы. В 44-м он со своим армейским госпиталем оказался в Литве, недалеко от родного городка Свенцяны. Можно себе представить, как он был взволнован, как жаждал увидеть хоть кого-нибудь из большой семьи Войскунских, ведь столько лет они жили за границей – в Польше, в Литве. На госпитальной машине он съездил, примчался в Свенцяны.<br><br>Сохранилось письмо, написанное дядей Яшей моим родителям 31 июля 44 года, по горячим следам той поездки. Вот насколько фрагментов из него.<br><br>
:"…Въехал я, Лева, в город по Горутишской улице. Я гнал машину, в надежде что-нибудь или кого-нибудь застать. Первое, что бросилось в глаза, это сожженные и разрушенные дома, окаймлявшие базар. По развалинам 2-этажных домов и аптеки О. Коварского я узнал свою улицу и повернул машину туда. Начиная от аптеки и до конца улицы – сплошные развалины – клетки среди разрушенных стен и разрушенной печи. Я выхожу из машины, оглядываюсь и нахожу стены нашего дорогого домишки… Кто это копошится у развалин нашего дома? На мой вопрос, где хозяева домика, она, старая полька, отвечает: “Я”. “Ну, а где же семья Войскунских?” “Да их давно увезли”. “Куда и когда?” “Еще в 41 году, в Ново-Свенцяны”. “Ну и что с ними?” “Да кто знает, говорят разно”. “А есть ли кто-нибудь, кто знает их или помнит?” “Стариков нет, да вообще из еврейского населения никого в городе нет. Но на днях вернулась из партизанских лесов одна девушка, дочь бывшего соседа вашего”. “Ведите меня к ней!”
И вот мне представляется внучка Берел дер Дубелирер… Завидев меня, эта девушка, найдя сходство мое с отцом, расплакалась и затем рассказала жуткую историю гибели нашего семейства и всего еврейского населения, около 3 т. человек.<br><br>В конце июня 14 г. были арестованы все мужчины (она говорит о нашей улице), в том числе Гриша и муж Леи. Их повели на полигон в Ново-Свенцяны в гетто… Она узнала, что всех расстреляли. Через 2 – 2½ м-ца буквально все еврейское население было изгнано из домов своих, и с маленькими узелками всех повели в это же гетто. Там их морили голодом и мучили 10 дней, а затем всех убили, расстреляли – и стариков, и старух,  и детей. Подробности, которые эта девушка передает, были ей сообщены очевидцами, и писать жутко. Словом, управляли расправой немцы, а практически осуществляли, бросая в яму и недострелянных, а просто раненых женщин и вместе с ними живых детей, – местные профашистски настроенные литовцы…<br><br>Она их всех (Войскунских – Е. В.) великолепно знала, и особенно знает счастливо избежавшего гибели нашего племянника, гостившего у вас Гришу…<br><br>…Погибло все еврейское население, и осталось 20 – 25 человек, работавших в партизанских отрядах. Это было, Лева, в 1941 г. Нет у нас больше в Свенцянах и вообще на Западе никого.<br><br>…С какими глубоко любящими чувствами рассказывают эти спасенные о нашей семье. “Это такие добрые – и отец, и старуха мать, и как они всю жизнь мучились и частенько голодали: не бывало часто и хлеба. Мама… всегда и везде говорила о двух сыновьях в России. А какой прекрасный был Гриша, работавший в “друкарне”, он активно участвовал в драмкружках, в струнном оркестре… он был любимцем. А каким славным был муж Лек. Они жили бедно, но мило, хорошо, никогда не было жалоб на нужду… Да боже мой, как вы похожи на своего отца!”<br><br>Дед Войскунский умер еще до войны. Бабушку и ее дочь Лею с мужем, трех сыновей (в том числе младшего, общего любимца Гришу) с женами и детьми – одиннадцать человек – расстреляли в лесу под Ново-Свенцянами в 41 году.
===Гриша Войскунский===
И только одному из большой семьи Войскунских удалось спастись. Это был сын одного из братьев – Гриша, тезка своего погибшего дедушки. Ему здорово повезло.<br><br>Тут надо упомянуть о драматической истории Виленщины. В октябре 1920 года Польша отхватила от Литвы Вильно и прилегавшую к нему губернию, в том числе и Свенцяны. И лишь в 1939 году, когда Красная Армия – по пакту Молотов-Риббентроп – Виленщина была возвращена Литве, которая год спустя, летом 40-го, перестала существовать как независимое государство, вошла в состав СССР.<br><br>Грише в том году стукнуло 16 лет. Толковый, сообразительный юноша, говоривший на идише и знавший польский, быстро выучился русскому языку. Что ж, он принял наступившие времена как данность и не собирался увиливать от них. Вступил в комсомол, учился в техникуме.<br><br>Но грянула война, и на третий, кажется, ее день немецкие моторизованные части ворвались в Поставы, городок близ  Свенцян, где Гриша жил с родителями. Кое-кто из жителей городка успел уехать. Уехали на подводе соседи, Карлины. Гришин отец упросил их взять с собой Гришу. Так парень ускользнул от гитлеровцев. От неминуемой гибели.<br><br>Через всю страну Гриша пустился на юг, в Таганрог, где жил родственник по бабушке. На попутных машинах, на товарняках – голодный и оборванный – добрался до Таганрога и разыскал двоюродного дядю.<br><br>Но война настигла Гришу и на берегу Азовского моря: в октябре 41-го немцы вступили в Таганрог. Снова – за пять минут до падения города – бежал Гриша дальше на юг. Он знал, что в Баку живут два родных брата его отца. Тут, в квартире моих родителей на Красноармейской, закончилась наконец страшная гонка. Беглец перевел дыхание.<br><br>Мой отец пытался определить Гришу на учебу. Но прежде всего требовалась прописка. Без прописки – ни учебы, ни работы, ни продкарточек. Ни-че-го. Отец написал заявление, в котором брал на себя обязательство воспитать племянника советским патриотом, защитником Родины. Высокий слог заявления не возымел действия. Инстанции Аксенова-Грибкова не разрешили прописку «западника» (так называли жителей новых областей и республик) и предписали ему, как вы, верно, догадались, уехать в Закаспий.       
В Ташкенте Гриша поступил на завод, работал сварщиком. Тут он и встретил семью, эвакуировавшуюся из Таганрога, - он знал эту семью и был тайно влюблен в юную Лену, студентку юридического факультета. Тайное стало явным – они поженились.  Грише и здесь повезло – отличная получилась семья.<br><br>Они вернулись в Таганрог, Гриша поступил учиться в Ростове на торгово-экономический факультет.<br><br>Весной 46-го он приехал погостить в Баку, и я, прилетев в отпуск, познакомился со своим новым двоюродным братом. Он мне понравился. В нем чувствовалась основательность, надежность. Рассказывая о своих злоключениях, Гриша вдруг умолкал, глаза его округлялись и как бы застывали. Наверное, перед его мысленным взглядом снова проносились картины пережитых бедствий. Может, он представлял себе, как его родителей и брата ведут на расстрел…
===Свенцяны. 1969 год===
Вот что я узнал. Немцы сходу прошли через Свенцяны, оставив небольшую комендатуру. Фактическая же власть в городке принадлежала шаугуме – литовской охранке, здесь ее возглавлял некто Синис. Вскоре отобрали триста мужчин из еврейской молодежи, им велели запастись едой на несколько дней, сказали, что поведут куда-то на работу. Никто из них не вернулся.<br><br>Некоторое время было относительно тихо. А в начале октября всем свенцянским евреям было приказано собраться на школьном дворе за базарной площадью. Там отобрали несколько десятков ремесленников – портных, сапожников, ювелиров; их оставили в огороженном гетто. А остальных шаулисы погнали пешей колонной в Новые Свенцяны, за 15 километров. Там, миновав железнодорожную станцию, перешли мост через речку, еще километра два шли лесом. На лесной поляне колонну остановили, велели рыть ров – и расстреляли всех до одного из пулеметов. Было это 8 октября 1941 года.<br><br>А вот и школьный двор, отсюда в 41-м началось трагическое шествие. Теперь тут стоят новые дома. Старый костел вознес в голубое небо две своих башни. Течет среди огородов ручеек, оставшийся от речки Куна. В 1812 году, по местному преданию, в ней чуть не утонул Наполеон, отступая из России. Теперь в Куне не утонет и курица.<br>Кстати: «кунас» – это куница по-литовски. Когда-то ими кишели окрестные леса. Не это ли «кунас» лежит в корне фамилии Войскунских? Вернее – в названии близлежащего местечка Войшкуны, от которого, наверное, и произошла фамилия...<br><br>Автобус увез меня на станцию Швенчёнеляй. До поезда на Вильнюс оставалось часа три, и я решил разыскать могилу в лесу.<br><br>Долго шел вдоль путей, по улочкам поселка – и вышел к прозрачной чистой речке. Перешел деревянный мост – тот самый, по которому их вели. За мостом стоял тихий, словно сказочный лес. Прекрасна литовская природа (и недаром, подумалось, тосковал мой отец в жарком Баку по здешнему зеленому краю). Я шел по лесной дороге, на повороте увидел фанерный указатель: «К памятнику жертвам фашизма». Песчаная тропинка вывела на лесную поляну, и я увидел невысокий вытянутый метров на двадцать холм, огороженный штакетником. На холме стоял темносерый обелиск с надписью на доске: «Здесь в октябре 1941 г. фашисты уничтожили ок. 8000 граждан Швенчонисского уезда». Конечно, ни слова о том, что все эти граждане были евреями. В Советском Союзе не полагалось упоминать о «еврейском вопросе» – даже о том, как его «решали» Гитлер с Гиммлером.<br><br>Я сфотографировал обелиск. Постоял на холме, под которым спали вечным сном убитые свенцянские евреи, в их числе и одиннадцать носивших фамилию Войскунских.

===Фотоальбом===
<gallery widths="300" heights="250">
Файл:Voisk 1942.jpg|
Файл:Voisk 1984.jpg|
Файл:Voisk pipe.jpg|
Файл:Voisk sea.jpg|
Файл:Voisk Isay.jpg|
</gallery>


'''''Благодарим Александра Евгеньевича Войскунского за присланный материал и доверие к нашему сайту'''''

[[Category:Все бакинцы]][[Category:Писатели и поэты‎‏‎]]