Просмотр кода страницы Жаров Михаил Иванович - артист

== Жаров Михаил Иванович - артист  ==
'''''1899 - 1981''''' 

[[Image:Jarov.jpg|thumb|left|300px]] Михаил Иванович родился в Москве 27 октября 1899 года. В 1915 году шестнадцатилетнего Михаила Жарова приняли в театр "Опера С. И. Зимина". Рассказывает дочь актера Елизавета Жарова: "Знаете, есть такой штамп - "долговязый подросток с тонкой шеей". Вот таким и был 16-летний папа - худой, длинный, вихрастый. Он служил у Зимина на посылках: выполнял мелкие поручения, в частности, разносил билеты для бедноты…".<br><br>На сцене Михаилу Жарову доверяли роли бессловесных статистов. Впервые он появился перед зрителями в опере Кюи "Капитанская дочка". Михаил изображал инородца, который вылезает на сцену из-под забора и получает палкой по голове. На первом же спектакле Миша от удара потерял сознание и, придя в себя, твердо решил: "Буду артистом".<br><br>В том же 1915 году Жаров впервые снялся в кино. Произошло это случайно. В театр пришел человек из съемочной группы и пригласил всех желающих сняться в массовке кинематографического варианта оперы Римского-Корсакова "Псковитянка" с Шаляпиным в роли Ивана Грозного. Жаров боготворил Шаляпина. К тому времени он уже не раз участвовал в массовках спектаклей, где играл этот знаменитый певец. Теперь же представилась возможность поработать рядом с ним на съемочной площадке.<br><br>В фильме Михаил Жаров изображал опричника. Ему приклеили бороду, посадили на коня… В кадре промелькнул он лишь мгновение, да и то узнать его было достаточно трудно, но, тем не менее, это был его кинематографический дебют.<br> Немного отучившись в Театральной студии Ф. Комиссаржевского,в 1920 окончил студию при театре ХПСРО (Художественно-просветительного Союза рабочих организации).<br><br>В 1921 году поступил в Рогожско-Симоновский театр имени Сафонова. Проработав там неполный год, он перешел в Театр Мейерхольда. Там он с успехом играл эпизодические острохарактерные роли: мадам Брандахлыстову ("Смерть Тарелкина", 1921), секретаря ("Учитель Бубус", 1925), денщика ("Мандат", 1925). Актер был уморительно смешон, азартен, напорист. В 1926 году Жаров покинул Мейерхольда.<br><br>Он работал в [[Азерб. гос. театр русской драмы им. Самеда Вургуна (Баку)|Бакинском рабочем театре]] (1926-1927 и в 1929 г.), в Казанском Большом драматическом театре (1928), в Реалистическом театре (1930), в Московском Камерном театре (1931-1938). Среди наиболее запоминающихся персонажей тех лет: нелепый домоуправ ("Зойкина квартира", 1927), балагур Васька Окорок ("Бронепоезд 14-69", 1927), демобилизованный буденновец ("Первая Конная", 1929), грубоватый матрос Алексей ("Оптимистическая трагедия", 1933).<br><br>Наиболее полно раскрылось актерское дарование Жарова в Малом театре, где он играл с 1938 года и до конца своих дней. Здесь ему доставались в основном роли классического репертуара: Мурзавецкий ("Волки и овцы", 1941), внушительный Городничий ("Ревизор", 1946), неуемный Прохор ("Васса Железнова", 1952), пьяница Иннокентий ("Сердце не камень", 1954), злобный, невежественный Дикой ("Гроза", 1962).<br><br>Народный артист СССР (1949) Лауреат Государственных премий СССР (1941 - за участие в фильме "Пётр Первый", 1942 - за участие в фильме "Оборона Царицына", 1947 - за театральную работу) Герой Социалистического Труда (1974). 

<br> [http://www.rusactors.ru/g1/jarov/index.shtml ЗДЕСЬ] 

<br>

== Из воспоминаний Михаила Ивановича Жарова ==
===В Бакинском рабочем===
Баку в 1926 году открылась новая страничка моей жизни. Страничка поучительная во многих отношениях.<br><br>К началу театрального сезона я опаздывал. Задержался на съемках картины «Аня» режиссеров Ольги Преображенской и Ивана Провова. Это была инсценировка рассказа из времен гражданской войны.<br><br>Сезон в Баку уже начался, а натурные съемки на Каспии были тс полном разгаре. Снимали очень интересный эпизод: бой рыбачьего парусника с белогвардейским катером. Время еще не изгладило из памяти местных жителей недавние бои с белыми, к киносъемкам еще не привыкли, и каспийские рыбаки, услыхав перестрелку, бросились к берегу доложить начальству о ЧП. Оказывается, забыли предупредить о стрельбе, и у директора картины Блиоха были большие неприятности с местными властями...<br><br>Наконец, хоть с запозданием на месяц, я - в Баку. Вот он - город черного золота, город буйный и тихий, черный и белый, где женщины ходили тогда под покрывалом и казалось, что им нечем дышать.<br><br>Город, где по капризу всевышнего то ласкает солнце, как на лазурном побережье, то дует сильный норд, забивая песок в рот, нос, глаза, хлопая ставнями окон.<br><br>
Такой я нашел эту знаменитую столицу. Да, именно столицу, но не пышную, официальную, а трудовую, с большим отрядом рабочего класса и прекрасной интеллигенцией. Здесь зритель не просто смотрит спектакли, - он следит за работой театра, он знает актеров, у него есть своп любимцы, которых он не даст в обиду.<br><br>Театр также знает своих зрителей, нарядных и любознательных, каждый день шумно заполняющих зал. Короткая, но выразительная табличка на кассе: «Билеты все проданы» - красноречиво подтверждает, что дружба со зрителем есть и контакт налажен. Итак, я буду работать не в провинций, где надо завоевывать город, а в театре, где «аншлаг» - событие естественное, где зритель - строгий критик и судья.<br><br>И все-таки, когда я вошел в театр и встретился с косыми взглядами незнакомых актеров, с которыми мне предстояло бок о бок творить, я понял, что не все так лучезарно. - Актер на лучшие роли,- так отрекомендовали мне, как бы советуя: «запомните и не суйтесь!»,- любимца не только бакинской, но и тифлисской публики Н.А.Соколова.<br><br>Этот актер с большим творческим диапазоном играл действительно все лучшие роли - от комиков до героев. Талантливый человек, он прекрасно аккомпанировал себе на гитаре, недурно пел. Зная вкусы театральной провинции, Наум Соколов редко играл роли без песенки. Он обязательно находил место для какого-нибудь романса или куплета, хотя подчас это было не так уж необходимо. Он властвовал в театре полностью. Хотя, как потом мне удалось установить, и у него была слабинка, своя «ахиллесова пята» - тщеславие, распространенная актерская болезнь, из-за которой мы, теряя над собой контроль, нередко совершаем большие и малые промашки.<br><br>Была в труппе молодая героиня - красавица Н. И. Огонь-Догановская, за которой В. 3. Швейцер ездил специально в новосибирский «Красный факел». Был талантливый, смешной, толстый, а потому, вероятно, и флегматичный комик А. Н. Стешнн.<br><br>Был актер Б. Л. Томский, хороший малый, мечтавший играть героев, но не достигавший в этом успеха, ибо следил в роли главным образом за внешностью своего персонажа, за его галстуком.<br><br>Я мог бы описать всех моих новых товарищей, потому что каждый из них - от «малого» актера до «великого» - был колоритной фигурой, в которой много еще жило от старой театральной провинции. Актеры провинции ведь были особым племенем разноликих и разноязычных художников, чаще всего объединенных случаем: «нынче - здесь, завтра - там». Об общем творческом методе в ту пору не могло быть и речи. «Метод на сезон нас не устраивает!» - говорили они.<br><br>Да и вообще о методе тогда шел разговор разве только в Художественном театре. Даже у Мейерхольда не было своего стройного и последовательного учения. Руководители студий и периферийных театров, увлеченные и подогреваемые пропагандой идей Пролеткульта, объявили свою приверженность к «левому фронту» и с готовностью устремлялись под знамя Мейерхольда, который, как известно, сам сторонился пролеткультовцев.<br><br>Но не обладая ни талантом, ни опытом, ни способностью осмыслить его эксперименты, они превращали в догму внешние приемы мастера. Если у Мейерхольда прием, как правило, служил конкретной идейной цели, был средством раскрытия содержания, то у его новоявленных самостоятельных последователей он превращался чаще всего в фетиш, оборачивался в свою противоположность, приближая опасность формализма. Поэтому сам Мейерхольд чрезвычайно боялся так называемых «учеников Мейерхольда».<br><br>Когда произносили эти слова, он трясся от бессильного гнева, ибо вскоре понятие «мейерхольдовщина» приобрело значение ругательства. Когда люди хотели сказать: «непонятно, сумбурно, черт знает что!» - они стали говорить: «мейерхольдовщина!».<br><br><br> В то время любой человек из театра, научившись, как ему казалось, работать «а ля Мейерхольд», мог в карьеристских целях явиться в местное управление Политпросвета и с апломбом заявить: «Давайте, я вам организую такой левый театр, что мы самому Мейерхольду нос утрем. Я мейерхольдовец, я знаю, чем он дышит». О подобном не столько хвастливом, сколько неумном заявлении одного вновь назначенного главного режиссера мне и рассказал директор театра.<br><br>К нам, приехавшим в Баку из Москвы, да еще из театра Мейерхольда, стали особо присматриваться, от нас ждали каких-то таинственных новаторств. Ожидание нарастало и особенно обострилось, когда художник Илья Шлепянов и режиссер Василий Федоров, с благословения директора Швейцера, сняли бархатный мягкий занавес и заменили его занавесом «современной конструкции», то есть громоздким рулоном, поставленным «на попа».<br><br>
Этот рулон из мелких планочек, наклеенных на холст, навертывался тросами на барабан в правую часть сцены и стоял, как башня. Так «занавес» выглядел, когда был «открыт», если можно было применить к нему этот термин. Закрывался он сложнее. Надо было, разматывая «занавес» с правого барабана, дотащить его через всю сцену до левого портала. Я всегда со страхом подходил к «закрытому» занавесу - середина его, не находя опоры, зловеще раскачивалась, грозя то и дело рухнуть на первые ряды кресел партера.<br><br>Актеры перешептывались: «Новаторство заело - теперь наше дело следить за ширмами и станками, как бы они не рухнули, а играть будут в соседнем театре. За что, боже? Смилуйся над нами!».<br><br>Зритель, наоборот, все новаторства принимал с любопытством и даже с интересом. Мейерхольдовская группа приехала за месяц до открытия сезона и сразу начала репетировать три новых спектакля. Федоров ставил боевик «Собор Парижской богоматери», режиссер Иванов ставил нашумевшую «Зойкину квартиру» Булгакова, режиссер Арсений Рыдаль ставил пьесу, названия которой я сейчас не помню. Местные актеры встретили нас, как я уже сказал, настороженно, не зная, «с чем нас едят» и кто кого будет «есть». В особо невыгодном положении оказался я: не приняв из-за киносъемок участия ни в одном из трех новых спектаклей, я оказался «чужаком».<br><br>
Желая смягчить неловкость, вызванную моим вынужденным опозданием, В. 3. Швейцер, знакомя меня с труппой полушутя сказал: - Не подумайте, что это гастролер, опаздывающий к сезону. Нет, наша кинозвезда просто немного задержалась на съемках, - и, улыбнувшись, добавил: - Теперь кается! А, в общем, прошу любить и жаловать! С места в карьер я начал репетировать в «Комедии о войне и любви» («Шоколадный солдатик») Б. Шоу роль Блюнчили, которую играли б свое время молодой Радин, молодой Петипа. Ставил спектакль Федоров. - Братцы, а вы меня не подведете? Вы уверены, что я это - Блюнчили. Ведь он любовник?! - Не были бы уверены, не ждали бы тебя! - За это спасибо! Но страшновато... Ведь я - простак. - А ты знаешь, о чем пишет Шоу? Вот то-то и оно-то, начинай лучше работать! - ответил Федоров, широко улыбаясь своей доброй улыбкой.<br><br>Шлепянов добавил: - Не волнуйся! Все продумано, а насчет любовника... ты будешь, эффектен, за это я ручаюсь. Вот посмотри эскизы твоих мундиров.<br><br>Действительно, в эскизах я выглядел роскошно. Белый плащ, красный и голубой мундиры. Оставалось только играть. Я появлялся на сцене то в красном, то в голубом, обвораживая публику и Огонь-Догановскую, игравшую героиню - сербиянку Райну. Но разве дело только в этом? Разве только это мне надо было преодолевать?<br><br>Многое из того, что меня волновало и беспокоило в роли Блюнчили, с помощью режиссуры мне удалось все-таки решить. В нашей трактовке он получился не традиционным любовником, а настоящим армейским офицером, и публика в это поверила. Мне тепло и сердечно аплодировали.<br><br>Как ни обидно об этом писать, но аплодисменты и до сих пор являются критерием оценки. Обида заключается в том, что подчас и мастерски проведенную сцену, и грубый трюк зритель равно отмечает аплодисментами. Только тонкое и взыскательное ухо может отличить подлинный восторг зрителя, без которого не может жить художник, от шумного внешнего успеха - пустоцвета.<br><br>Законы, установившиеся между сценой и зрителем, хотя и не писаны, но непреложны. Они бытовали и в Бакинском театре, и хотели мы этого или нет, но сначала просто считались с этим, а потом тоже включились в борьбу «за количество скандированного шума в, зале».<br><br>Когда начались репетиции «Шоколадного солдатика», в котором из новичков играл я один, я слышал, как «старики» судачили: «Подумаешь, фигура, снимается в кино! Зачем же тогда приехал в Бакинский театр? Снимался бы себе там, в Москве, и дело с концом. Посмотрим, что это за явление!». Сами они репетировали, что называется, «вполноги», не раскрывая целиком себя, но зато собирались в зале и молча следили за тем, как я работаю с полной отдачей.<br><br>Когда мы оставались одни, друзья меня подбадривали: - Видим... все видим... А ты держись, не распускай свои нервы... Не выходит - ничего, добивайся...<br><br>И я работал, работал не за страх, а за совесть. Мобилизовал все силы, тем более что роль Блюнчили не совпадала с моей индивидуальностью и мне пришлось очень многое в себе преодолеть. Только позже я понял, какая это была суровая и нужная школа.<br><br>Чудесный человек, режиссер Арсений Рыдаль, посмотрев несколько репетиций, вызвал меня на откровенный разговор: - Ничего, ничего... Я тебе посоветовал бы вот что...<br><br>Рыдаль был режиссером с большим опытом. Он знал, как работать с актером, и сделал мне ряд великолепных подсказок. Почувствовав, что я отношусь к его советам без верхоглядства, без этакой модной снисходительной улыбки: «Спасибо, мол, тебе, дорогой провинциальный режиссер, за подсказку столичному артисту», он открывал мне то, о чем я и не подозревал, работая в московском театре.<br><br>- А еще я тебе скажу вот что: собери всю свою силу и обопрись на молодость. Тебе могут здесь делать ужасные гадости даже прекрасные артисты. А ты молчи и смотри, как они играют, наматывай себе на ус. Следи за ними в спектаклях как они умеют говорить, строить фразу, как они умеют лепить образы, подмечать жизненные характеры, потому что им приходится играть много, часто и разные роли, и они не должны повторять себя. Бытие определяет... Слушай, как каждая реплика идет у них от сердца, как публика будет им за это аплодировать, кричать. Они станут играть с удовольствием, чтобы показать, что «и мы не лыком шиты», чтобы поставить тебя на место. Но ты не смущайся, а главное - не поддавайся ни на какие провокации, давай им должный отпор. И рано или поздно их нападки прекратятся. Сегодня ты дашь им отпор, завтра будешь их лучшим приятелем. Скажешь: это волчий закон,- да. К нему их приучил хозяин... И это еще живет.<br><br>Рыдаль мне очень помог, помогли и мои товарищи. 
===Снова в Баку===
Итак, я снова приехал в Баку, соскучившись по напряженной работе, сознавая, что еще не все получил от периферии и не всей ей отдал. <br><br>Главным режиссером в Баку был тогда другой мой товарищ по мейерхольдовскому периоду С. А. Майоров, очень смелый экспериментатор и талантливый художник. Театр к тому времени имел уже хорошую репутацию как театр новаторский, резко покончивший с традициями старой провинциальной сцены. Дух нового, который наша группа принесла с собой в Баку три - четыре года назад, победил здесь окончательно. Однако не обошлось и без крайностей.<br><br>
Первой программной постановкой этого сезона было «Горе от ума» Грибоедова. Сергей Майоров и. молодой художник Сергей Ефименко сделали одну из самых заумных и ультрасложных постановок грибоедовской комедии, которую мне когда-либо доводилось видеть. В погоне за ложнопонятым новаторством они оказались большими католиками, чем папа римский. Неуемная фантазия Майорова разыгралась в этом спектакле безудержно.<br><br>Я играл Молчалина, Александров - Чацкого, Сувирова - Софью, Сальникова - Лизу, Стешин - Фамусова. Работа над спектаклем началась как «во всяком приличном доме». Нам прочли лекции о декабристах, о Грибоедове, мы изучали работы литературоведа Н. К. Пиксанова...<br><br>Но когда вышли на сцену, все пошло кувырком. В знаменитом диалоге Чацкого с Молчалиным, который всегда отлично слушается зрителем, режиссеру показалось, что одного грибоедовского текста мало. Надо обострить их поединок физическими действиями. И на одной из репетиций он заставил нас «выйти на волю, в сад» и вести свой диалог, бросая друг в друга снежки. Мне всегда нравится пробовать озорно и смело, а не вышло - не беда!<br><br>Снежки были сделаны из ваты заранее и сложены в кучу. Мы стояли «в снегу» в зимних черных накидках и скорее были похожи на Онегина и Ленского, чем на Чацкого и Молчалина. После ударной реплики то я, то Александров кидали друг в друга белый комок. Я ловко изворачивался от снежка Чацкого и, выполняя указания режиссера: «сшибай, сшибай с него цилиндр!», - умудрялся порой попадать в головной убор Чацкого. Так и играли эту сцену в спектакле. Но я уверен, что, если бы спросили публику, о чем мы разговаривали в этой сцене, она не смогла бы передать, но зато точно знала, сколько раз Молчалин сбил цилиндр с головы Чацкого. <br><br>Верхом режиссерского озорства в этом спектакле была сцена, когда Софья рассуждает о Молчалине и Чацком, взвешивая их пороки и достоинства. Она произносила свой монолог на нижней площадке сцены, а на верхней площадке, в глубине, справа от нее стоял Чацкий, слева - Молчалин. Метровые квадраты паркета, на которых мы стояли вдруг начинали подниматься и опускаться, как чаша весов, в зависимости от того, к кому склонялась в своих рассуждениях Софья. Этот лобовой иллюстративный прием казался нам очень интересным и новым. Тем более что, когда весы поднимались, нарочито обнаруживался весь их грубый механизм.<br><br>Но мы стали замечать, что зрительный зал вдруг замирает и весь превращается в слух в тех скромных и проходных, как нам казалось сценах, где все было спокойно, где отдыхала режиссерская выдумка. И актеры, отдавшись целиком чудесному грибоедовскому тексту, с наслаждением играли в удобных, немудреных мизансценах, забывая о всяких «весах» и «снежках». В этом была великая мудрость зрителя. И, странное дело, спектакль шел часто и при переполненном зале. Чудесный бакинский зритель был внимателен к нам и терпеливо сносил наши творческие поиски, эксперименты.<br><br>После Молчалина я отдался работе над «Первой конной» Вс. Вишневского. Здесь все было мне любо и мило: и рваная раздробленность драматургии Вишневского, и грубая, правда характеров, и сочный народный язык, и образы людей, каких я знал и видел. Театр хорошо понял пьесу и с огромным успехом ее поставил. Я играл в этой пьесе две роли, как и большинство других актеров: анархиствующего солдата и бойца-буденновца.<br><br>Если в первой роли я недалеко ушел от других исполнителей стереотипного образа лихого фронтовика, то на второй роли я отыгрался с лихвой. Это была маленькая, сюжетно законченная сцена в теплушке, когда солдат-буденновец, едущий в отпуск с фронта, ухаживает за молодкой. Он рассказывает ей, как красные занимали Ростов и били Деникина.<br><br>Сама по себе эта сцена является великолепной новеллой писателя Вс. Вишневского, написана она необыкновенно живо, с сочным, народным юмором и в отличном темпе. Простая по замыслу и сюжету, эта сцена как бы рождена для эстрады. Ее очень часто читал великолепный актер Дмитрий Орлов. Но он рисовал образ буденновца несколько патетически, возвышенно, в героическом плане. Я же нашел совершенно другой ключ к образу. Героику я взял на вооружение, и она помогла мне обольстить молодку.<br><br>Мой веселый, жизнерадостный солдат-буденновец спал и вдруг, открыв глаза, видел перед собой красивую молодку. Встрепенувшись, надвинул буденновку на вихры, надел перчатки и пошел в «атаку». Как ее обольстить? Решил - рассказами о своих подвигах. Иллюстрируя атаки и наступления конницы, он ловко и точно - по смыслу текста - то обнимал молодку, то ласково поглаживал ее.<br><br>Зал заливался от смеха. С этой сценой я потом смело вышел на концертную эстраду и играл ее пятнадцать лет подряд.<br><br>Сезон 1929-30 года был для Бакинского рабочего театра юбилейным.<br><br>Под звуки гимна торжественно взвился занавес на сцене в праздничный вечер, зрители и артисты, горячо аплодируя друг другу, встретились лицом к лицу.<br><br>Мне со сцены были видны восторженные лица в зале. Я видел, как блестели глаза людей, когда они смотрели на любимых актеров, когда узнавали в них полюбившихся героев спектаклей, как аплодировали тогда с новой силой. Артисты же сидели на сцене со скромным достоинством, словно именинники в ожидании подарков.<br><br>Особенно бурно приветствовали А. Ф. Сальникову. Ее любили все. Она, молодая, красивая и стройная в великолепном красном платье, стояла строго, как на часах, со знаменем театра в руке. Театр в день его десятилетия наградили орденом Трудового Красного Знамени Азербайджанской ССР. Все было торжественно и сердечно. А через два часа спектаклем «Севиль» Дж. Джабарлы началась юбилейная декада отныне уже Бакинского рабочего краснознаменного театра, объединявшего в этом спектакле азербайджанскую и русскую труппы.<br><br>Севиль играла выдающаяся актриса азербайджанского театра Марзия Ханум Давудова. Я волновался ужасно, мне пришлось играть отца ее мужа, старого азербайджанца, смело вступившего на защиту угнетенной невестки. Но первый выход показал, что все свое волнение я спокойно могу переключить на роль. Приняли меня хорошо, весело.<br><br>Все это я вспомнил, когда приехал с Малым театром на гастроли в Баку летом 1964 года. Собственно говоря, я не приехал, а прилетел, сев в Москве в пять часов дня и уже через два с половиной часа прибыв в Баку - два с половиной часа, подумать только! В 1926 году этот перелет занял у меня сутки, и это считалось необыкновенно быстро. А теперь - чудо, сказка!<br><br>То же самое произошло и с городом, и с промыслами. Я уже с самолета видел целые острова вышек на железных сваях города в море, тянущиеся с берега ажурные эстакады, и вспомнил, как мы ходили на набережную с удивлением смотреть, как недалеко от берега опускали своп ноги в воду первые одинокие вышки. Тогда, тридцать три года назад, это было диво...<br><br>Город преобразился неузнаваемо. Он украсился новыми бульварами и набережной, широкими европейскими улицами и новыми кварталами, удобными, уютными гостиницами и открывшейся для взора многочисленных туристов, как бы снявшей с себя чадру, Девичьей башней. Одним словом, это был тот случай, когда я почувствовал, что прошедшие годы меня состарили, а город омолодили. Зрители меня встретили как земляка. На аэродроме старый друг по театру крепко обнял и сказал: «Аи, яй, яй! Какой широкий и плотный стал, а у нас был стройный и красивый. Аи, яй! Ждем тебя, вспоминаем, ходим в кино спасибо сказать».<br><br>Когда объявили по окончании гастролей - на Празднике воссоединения, - что мне присвоено звание народного артиста Азербайджанской ССР, я, так же как и в тридцатом году ощутил себя именинником и так же заволновался...<br><br>А в том сезоне, как ни печально в этом признаваться, я вдруг увидел, что горение, которое характеризовало работу этого театра, когда я впервые в него попал, которое меня и удерживало и привлекало, стало ослабевать. К тому же крепкая ниточка, которая связывала меня с кинематографом, стала толстой веревкой, все упорнее и сильнее тащившей меня обратно в Москву.<br><br>И я распрощался с Бакинским рабочим театром, хотя у меня сохранились о нем навсегда самые лучшие воспоминания.

[https://coollib.com/b/420117/read Жаров Михаил Иванович. Жизнь, театр, кино] 
 


[[Category:Все_бакинцы]][[Category:Актеры]]