Материал из OurBaku
Перейти к: навигация, поиск
[непроверенная версия][непроверенная версия]
м (Защищена страница «Борис Соломонович Шкляр. "Лоскутки моей жизни"» ([edit=sysop] (бессрочно) [move=sysop] (бессрочно)))
 
(не показано 18 промежуточных версий 2 участников)
Строка 1: Строка 1:
[[Категория:Всякое разное]]
+
==Шкляр Борис Соломонович "Лоскутки моей жизни"==
[[Категория:Бакинцы о Баку]]
+
[[Категория:Наши авторы]]
+
  
 +
<br> ''«Выпускник медфака Киевского университета Борис Соломонович Шкляр (1896-1961) был одним из основателей Винницкого медицинского института, много лет заведовал там кафедрой, получил широкую известность в Украине, завоевал огромный авторитет среди коллег-ученых и пациентов.''
  
 +
''Профессор был прекрасным терапевтом, педагогом и лектором, интересным собеседником, играл на скрипке, рисовал, писал стихи. Так что на доме, где он родился, можно было без зазрения совести установить памятный знак в его честь. Однако тот дом уничтожен войной, которая отняла жизнь и у его хозяина, убитого в гетто.''
  
«Выпускник медфака Киевского университета Борис Соломонович Шкляр (1896-1961) был одним из основателей Винницкого медицинского института, много лет заведовал там кафедрой, получил широкую известность в Украине, завоевал огромный авторитет среди коллег-ученых и пациентов.  
+
''Но мемориальную доску памяти борисовчанина можно увидеть в Виннице на доме, где он жил (ул. Грушевского, 48, скульптор А. Бурдейный). Она была открыта 23 марта 2005 года. А еще ранее, к 100-летию со дня рождения ученого Винницкий медицинский университет издал мемориальный сборник «Борис Соломонович Шкляр», в котором увидели свет интереснейшие автобиографические записки под названием «Лоскутки моей жизни», охватывающие детство и юность знаменитого борисовчанина. '' ''Они были опубликованы через 45 лет после смерти автора, поскольку он и не стремился к их обнародованию при жизни.''
  
Профессор был прекрасным терапевтом, педагогом и лектором, интересным собеседником, играл на скрипке, рисовал, писал стихи. Так что на доме, где он родился, можно было без зазрения совести установить памятный знак в его честь. Однако тот дом уничтожен войной, которая отняла жизнь и у его хозяина, убитого в гетто.
+
''Публикация 2008 © Александр Розенблюм»''
 
+
Но мемориальную доску памяти борисовчанина можно увидеть в Виннице на доме, где он жил (ул. Грушевского, 48, скульптор А. Бурдейный). Она была открыта 23 марта 2005 года. А еще ранее, к 100-летию со дня рождения ученого Винницкий медицинский университет издал мемориальный сборник «Борис Соломонович Шкляр», в котором увидели свет интереснейшие автобиографические записки под названием «Лоскутки моей жизни», охватывающие детство и юность знаменитого борисовчанина.
+
 
+
Они были опубликованы через 45 лет после смерти автора, поскольку он и не стремился к их обнародованию при жизни.
+
 
+
Публикация 2008 © Александр Розенблюм»
+
  
 +
<br>
  
 +
== В Баку я приехал  ==
  
 
В Баку я приехал в первые дни сентября 1912 года. Выйдя на привокзальную площадь со своим узлом в руках, я растерянно остановился. Все меня поражало: и белый вокзал в восточном стиле, и множество людей, говоривших на непонятных для меня языках, и изящные коляски с мягкими, покрытыми белым бархатом сиденьями и лошадьми, украшенными белыми попонами.  
 
В Баку я приехал в первые дни сентября 1912 года. Выйдя на привокзальную площадь со своим узлом в руках, я растерянно остановился. Все меня поражало: и белый вокзал в восточном стиле, и множество людей, говоривших на непонятных для меня языках, и изящные коляски с мягкими, покрытыми белым бархатом сиденьями и лошадьми, украшенными белыми попонами.  
Строка 21: Строка 17:
 
От трех рублей, что отец дал мне на дорогу, в кармане осталось двадцать пять копеек, которые я все время ощупывал свободной рукой, боясь их потерять. Надо было нанять извозчика. У проходившего человека я спросил, сколько стоит проезд в город.  
 
От трех рублей, что отец дал мне на дорогу, в кармане осталось двадцать пять копеек, которые я все время ощупывал свободной рукой, боясь их потерять. Надо было нанять извозчика. У проходившего человека я спросил, сколько стоит проезд в город.  
  
Узнав, что как раз двадцать пять копеек, я обрадовался и подошел к коляске. «Куда ехать, мальчик?» - спросил извозчик. В самом деле, куда? Решил ехать прямо в гимназию. Когда подъехали, я оставил свой узел в коляске, попросил извозчика обождать и отправился искать [[Александра Александровича Карашевича]].  
+
Узнав, что как раз двадцать пять копеек, я обрадовался и подошел к коляске. «Куда ехать, мальчик?» - спросил извозчик. В самом деле, куда? Решил ехать прямо в гимназию. Когда подъехали, я оставил свой узел в коляске, попросил извозчика обождать и отправился искать Александра Александровича Карашевича.  
  
 
Была как раз перемена, и в коридоре туда и сюда с шумом бегали, смеясь и крича, ученики. Скоро я увидел Карашевича, которого я сразу узнал, хотя почти пять лет его не видел. Он дал мне свой домашний адрес и сказал, чтобы я ждал его там, а он тем временем доложит о моем приезде Покровскому.  
 
Была как раз перемена, и в коридоре туда и сюда с шумом бегали, смеясь и крича, ученики. Скоро я увидел Карашевича, которого я сразу узнал, хотя почти пять лет его не видел. Он дал мне свой домашний адрес и сказал, чтобы я ждал его там, а он тем временем доложит о моем приезде Покровскому.  
Строка 27: Строка 23:
 
Я отправился по указанному адресу. Когда извозчик остановил коляску, я дал ему свои двадцать пять копеек. И тут он поднял скандал. Оказалось, что в Баку были два разряда извозчиков: тем, у кого коляски были красивее и лошади убраны лучше, надо было платить тридцать копеек, остальным - двадцать пять.  
 
Я отправился по указанному адресу. Когда извозчик остановил коляску, я дал ему свои двадцать пять копеек. И тут он поднял скандал. Оказалось, что в Баку были два разряда извозчиков: тем, у кого коляски были красивее и лошади убраны лучше, надо было платить тридцать копеек, остальным - двадцать пять.  
  
Я не знал об этом и сел к извозчику первого разряда. Теперь он требовал тридцать копеек, а у меня было только двадцать пять. Извозчик стал громко ругаться, я стоял растерянный около своего узла и не знал, что делать. Вокруг нас собралась толпа: лавочники бросили лавки, уличные сапожники и чистильщики сапог - клиентов, женщины и дети кричали что-то на разных языках. Сперва все обступили меня, спрашивали, кто я, откуда приехал, зачем приехал, есть ли у меня мама и папа.  
+
Я не знал об этом и сел к извозчику первого разряда. Теперь он требовал тридцать копеек, а у меня было только двадцать пять. Извозчик стал громко ругаться, я стоял растерянный около своего узла и не знал, что делать. Вокруг нас собралась толпа: лавочники бросили лавки, уличные сапожники и чистильщики сапог - клиентов, женщины и дети кричали что-то на разных языках. Сперва все обступили меня, спрашивали, кто я, откуда приехал, зачем приехал, есть ли у меня мама и папа. Я объяснил, в чем дело. Тогда началась руготня с извозчиком. В конце концов, кто-то из публики добавил ему недостающие пять копеек, он уехал, и все разошлись недовольные, что представление так скоро закончилось.  
Я объяснил, в чем дело. Тогда началась руготня с извозчиком. В конце концов, кто-то из публики добавил ему недостающие пять копеек, он уехал, и все разошлись недовольные, что представление так скоро закончилось.  
+
  
Карашевич жил на окраине города, на улице, которая называлась [[Шемахинской]], так как вела в Шемаху. Позже я узнал, что бакинские тюрки имели обыкновение выстригать посредине головы узкую полосу, которая белела обнаженной кожей между волосами. Эту полосу тоже почему-то называли «Шемахинской дорогой».  
+
Карашевич жил на окраине города, на улице, которая называлась Шемахинской, так как вела в Шемаху. Позже я узнал, что бакинские тюрки имели обыкновение выстригать посредине головы узкую полосу, которая белела обнаженной кожей между волосами. Эту полосу тоже почему-то называли «Шемахинской дорогой».  
  
 
Улица была широкая, вымощенная мелким булыжником. По обеим сторонам стояли одноэтажные каменные дома, причем на стенах, выходивших на улицу, окон не было. В лавках были навалены горы фруктов. Некоторые фрукты я видел впервые в жизни и только позже узнал их названия: персики, гранаты, айва.  
 
Улица была широкая, вымощенная мелким булыжником. По обеим сторонам стояли одноэтажные каменные дома, причем на стенах, выходивших на улицу, окон не было. В лавках были навалены горы фруктов. Некоторые фрукты я видел впервые в жизни и только позже узнал их названия: персики, гранаты, айва.  
Строка 38: Строка 33:
 
Время от времени мне попадались мужчины с красными бородами. Потом я узнал, что окрашивать бороду красной краской имели право лишь те, кто побывал на поклонении мусульманским святыням в персидском городе Мешхеде.  
 
Время от времени мне попадались мужчины с красными бородами. Потом я узнал, что окрашивать бороду красной краской имели право лишь те, кто побывал на поклонении мусульманским святыням в персидском городе Мешхеде.  
  
Около своих лавок прямо на земле, скрестивши ноги, сидели лавочники и играли в нарды. То тут, то там мелькали женщины, окутанные длинной чадрой, полностью закрывавшей их лица.  
+
Около своих лавок прямо на земле, скрестивши ноги, сидели лавочники и играли в нарды. То тут, то там мелькали женщины, окутанные длинной чадрой, полностью закрывавшей их лица. Иногда какая-нибудь молоденькая тюрчанка на миг слегка раздвигала края чадры и ослепляла меня взглядом огромных, блестящих, полных лукавой улыбки черных глаз.  
Иногда какая-нибудь молоденькая тюрчанка на миг слегка раздвигала края чадры и ослепляла меня взглядом огромных, блестящих, полных лукавой улыбки черных глаз.  
+
  
 
Мне казалось, что я попал в Багдад и вижу наяву сказки из «Тысячи и одной ночи». Я забыл про то, что нахожусь за полторы тысячи верст от родного дома, и про то, что у меня в карманах ни копейки,- и стоял, зачарованный этой новой для меня жизнью, предвещавшей столько заманчивого и интересного.  
 
Мне казалось, что я попал в Багдад и вижу наяву сказки из «Тысячи и одной ночи». Я забыл про то, что нахожусь за полторы тысячи верст от родного дома, и про то, что у меня в карманах ни копейки,- и стоял, зачарованный этой новой для меня жизнью, предвещавшей столько заманчивого и интересного.  
Строка 53: Строка 47:
 
В эти призывные звуки время от времени, как грубый топор в стройный стебель березы, врезался громкий крик: «Старый вещь покупаем!». Это кричали старьевщики, которых в Баку было великое множество.  
 
В эти призывные звуки время от времени, как грубый топор в стройный стебель березы, врезался громкий крик: «Старый вещь покупаем!». Это кричали старьевщики, которых в Баку было великое множество.  
  
 +
<br> С утра я отправился к Аптекарю Фердинанду, к которому у меня было письмо от его брата из Борисова.
  
С утра я отправился к [[аптекарю Фердинанду]], к которому у меня было письмо от его брата из Борисова.  
+
Заведение Фердинанда помещалось в нижнем этаже трехэтажного каменного дома на углу Торговой и Гимназической, а верхние два этажа занимала гимназия, в которой мне предстояло учиться.  
  
Заведение Фердинанда помещалось в нижнем этаже трехэтажного каменного дома на углу [[Торговой]] и [[Гимназической]], а верхние два этажа занимала гимназия, в которой мне предстояло учиться.
+
Сперва я пошел в аптеку. Я увидел главную комнату, рецептарную, кабинет владельца и находившуюся позади кладовую, где держали запасы медикаментов, лечебных вин и др. Фердинанд принял меня очень приветливо, тут же вручил мне пятнадцать рублей, которые отец переслал по почте, и пригласил к себе домой. Оказалось, что он живет на Гимназической улице в пяти домах от аптеки, на верхнем этаже двухэтажного дома. Как и во всех бакинских домах, вдоль этажа тянулась крытая веранда. Здесь семья проводила лето, прячась от жары, всю прелесть которой я узнал позже.  
  
Сперва я пошел в аптеку. Я увидел главную комнату, рецептарную, кабинет владельца и находившуюся позади кладовую, где держали запасы медикаментов, лечебных вин и др.  
+
Я познакомился с женой Фердинанда, двумя его дочерьми, племянниками Левой и Гитой (оба они работали учениками в аптеке, окончив четыре класса гимназии и готовясь в фармацевты). Фердинанд предложил мне поселиться здесь же, в аптеке, прямо в кладовой, вместе со сторожем Федором, а кроме того, быть репетитором старшей дочери и получать плату обедами. Я, конечно, с радостью ухватился за это. Отправившись к Карашевичу, я забрал свой узел, взвалил его на амбала (так назывались тюрки-носильщики, переносившие по городу разные тяжести) и перебрался в кладовую аптеки.  
Фердинанд принял меня очень приветливо, тут же вручил мне пятнадцать рублей, которые отец переслал по почте, и пригласил к себе домой.  
+
Оказалось, что он живет на Гимназической улице в пяти домах от аптеки, на верхнем этаже двухэтажного дома. Как и во всех бакинских домах, вдоль этажа тянулась крытая веранда.
+
Здесь семья проводила лето, прячась от жары, всю прелесть которой я узнал позже.  
+
  
Я познакомился с женой Фердинанда, двумя его дочерьми, племянниками Левой и Гитой (оба они работали учениками в аптеке, окончив четыре класса гимназии и готовясь в фармацевты).
+
Федор, парень лет двадцати восьми, уроженец Ярославской губернии, оказался славным малым. До поступления в аптеку он был офеней (так назывались продавцы, которые с лотком на груди ходили по деревням и продавали мыло, гребешки, головные шпильки, иголки, нитки, ленты и т.д.). Он любил рассказывать, как нахваливал свой товар, заманивая деревенских баб и всучивая им всякую дрянь.  
Фердинанд предложил мне поселиться здесь же, в аптеке, прямо в кладовой, вместе со сторожем Федором, а кроме того, быть репетитором старшей дочери и получать плату обедами.  
+
Я, конечно, с радостью ухватился за это.  
+
Отправившись к Карашевичу, я забрал свой узел, взвалил его на амбала (так назывались тюрки-носильщики, переносившие по городу разные тяжести) и перебрался в кладовую аптеки.  
+
  
Федор, парень лет двадцати восьми, уроженец Ярославской губернии, оказался славным малым.
+
На третий день я пошел к директору гимназии Владимиру Дмитриевичу Покровскому. Покровский теперь был в чине статского советника. Принял он меня приветливо, хотя держался официально. С первой же фразы Покровский меня ошеломил, сказавши, что я могу быть зачислен в гимназию только в том случае, если представлю документ на право жительства в Баку.  
До поступления в аптеку он был офеней (так назывались продавцы, которые с лотком на груди ходили по деревням и продавали мыло, гребешки, головные шпильки, иголки, нитки, ленты и т.д.). Он любил рассказывать, как нахваливал свой товар, заманивая деревенских баб и всучивая им всякую дрянь.
+
 
+
На третий день я пошел к директору гимназии [[Владимиру Дмитриевичу Покровскому]]. Покровский теперь был в чине статского советника. Принял он меня приветливо, хотя держался официально.  
+
С первой же фразы Покровский меня ошеломил, сказавши, что я могу быть зачислен в гимназию только в том случае, если представлю документ на право жительства в Баку.  
+
  
 
В царской России соблюдалась «черта оседлости». Евреи имели право проживать в пределах дозволенных губерний: Царство Польское, Западный и Юго-Западный края... В столицы и остальные части империи, в том числе на Кавказ, евреи допускались согласно документу на право жительства, а этот документ получали только купцы первой гильдии, ремесленники и студенты. У меня его, конечно, не было.  
 
В царской России соблюдалась «черта оседлости». Евреи имели право проживать в пределах дозволенных губерний: Царство Польское, Западный и Юго-Западный края... В столицы и остальные части империи, в том числе на Кавказ, евреи допускались согласно документу на право жительства, а этот документ получали только купцы первой гильдии, ремесленники и студенты. У меня его, конечно, не было.  
Строка 78: Строка 63:
 
Я рассказал о новом горе Фердинанду. На другой день он собрал в своем кабинете при аптеке местных евреев. Адвокаты, врачи, аптекари - совершенно чужие люди занялись моим делом только потому, что мы с ними были сыновьями одного народа. Но никто помочь мне не сумел.  
 
Я рассказал о новом горе Фердинанду. На другой день он собрал в своем кабинете при аптеке местных евреев. Адвокаты, врачи, аптекари - совершенно чужие люди занялись моим делом только потому, что мы с ними были сыновьями одного народа. Но никто помочь мне не сумел.  
  
Это была самая тяжелая пора моей жизни в Баку. Все старания Фердинанда и его друзей ни к чему не приводили. Я писал домой отчаянные письма. Покровский часто вызывал меня и торопил, говоря, что на единственное в гимназии еврейское место много претендентов и ему из-за меня угрожают неприятности. А по утрам я видел гимназистов, спешащих на занятия, и не мог, не мог пойти с ними!
+
Это была самая тяжелая пора моей жизни в Баку. Все старания Фердинанда и его друзей ни к чему не приводили. Я писал домой отчаянные письма. Покровский часто вызывал меня и торопил, говоря, что на единственное в гимназии еврейское место много претендентов и ему из-за меня угрожают неприятности. А по утрам я видел гимназистов, спешащих на занятия, и не мог, не мог пойти с ними!  
  
 
Так прошло около месяца. Я изверился во всем и надумал покончить с собой: на дне Каспийского моря найдется место, там, решил я, имеют право жительства все евреи, а не только купцы первой гильдии или ремесленники. Вероятнее всего, я бы не привел этого решения в исполнение, но в тот день мне казалось, что я это сделаю.  
 
Так прошло около месяца. Я изверился во всем и надумал покончить с собой: на дне Каспийского моря найдется место, там, решил я, имеют право жительства все евреи, а не только купцы первой гильдии или ремесленники. Вероятнее всего, я бы не привел этого решения в исполнение, но в тот день мне казалось, что я это сделаю.  
Строка 84: Строка 69:
 
День был яркий, солнечный. Я пошел на бульвар - огромную асфальтированную площадь на берегу. Там росли южные деревья, но не в земле, а в кадках (в то время на бакинской земле деревья расти не могли).  
 
День был яркий, солнечный. Я пошел на бульвар - огромную асфальтированную площадь на берегу. Там росли южные деревья, но не в земле, а в кадках (в то время на бакинской земле деревья расти не могли).  
  
В центре бульвара было [[кафе «Феномен»]] - белое одноэтажное здание с плоской крышей. На этой крыше, под полотняным навесом, защищавшим от палящих лучей солнца, весь день и вечер шла игра в шахматы.  
+
В центре бульвара было [[Театр-синематограф «Феномен» - Кукольный театр им. А. Шаига (Баку)|Кафе «Феномен»]] - белое одноэтажное здание с плоской крышей. На этой крыше, под полотняным навесом, защищавшим от палящих лучей солнца, весь день и вечер шла игра в шахматы.  
  
 
+
<br> Слева виднелись корпуса нефтяной Пристани «Кавказ и Меркурий», около которой постоянно толпились пароходы, груженные баками с нефтью и бензином, а далеко справа - верхушка знаменитой Девичьей башни.  
Слева виднелись корпуса нефтяной [[пристани «Кавказ и Меркурий»]], около которой постоянно толпились пароходы, груженные баками с нефтью и бензином, а далеко справа - верхушка знаменитой [[Девичьей башни]].  
+
  
 
Небо над морем было чистое и такое же голубое, как и море, только более спокойное. Далеко-далеко, над Балаханами, где находились нефтяные вышки, оно днем и ночью оставалось черным от дыма и копоти. Море у берега блестело от нефти, которая лилась из кранов шнырявших во все стороны нефтеналивных судов. Вдали виднелась темная узкая полоса - остров Нарген, который в то время кишел змеями.  
 
Небо над морем было чистое и такое же голубое, как и море, только более спокойное. Далеко-далеко, над Балаханами, где находились нефтяные вышки, оно днем и ночью оставалось черным от дыма и копоти. Море у берега блестело от нефти, которая лилась из кранов шнырявших во все стороны нефтеналивных судов. Вдали виднелась темная узкая полоса - остров Нарген, который в то время кишел змеями.  
Строка 95: Строка 79:
 
Я еще раз взглянул на этого человека, чью фамилию - Чичуа -буду помнить до конца моих дней (увы, до него недалеко), и рассказал ему всю свою грустную историю. Выслушав, он воскликнул: «Ах, как жаль, что три дня назад меня уволили из полицмейстерства за пьянство! Но ничего, у меня там все столоначальники приятели, я тебе устрою правожительство. А теперь идем ко мне».  
 
Я еще раз взглянул на этого человека, чью фамилию - Чичуа -буду помнить до конца моих дней (увы, до него недалеко), и рассказал ему всю свою грустную историю. Выслушав, он воскликнул: «Ах, как жаль, что три дня назад меня уволили из полицмейстерства за пьянство! Но ничего, у меня там все столоначальники приятели, я тебе устрою правожительство. А теперь идем ко мне».  
  
Холостяк Чичуа жил на [[Сураханской]] вместе с сестрой-вдовой и двумя ее мальчиками.  
+
Холостяк Чичуа жил на Сураханской вместе с сестрой-вдовой и двумя ее мальчиками.  
  
Войдя в дом, он закричал: «Сона, бери детей, иди сюда!» И представил: «Вот наш учитель, наш просветитель, он будет учить Михо и Додо, будет у нас жить, и ты будешь его кормить».  
+
Войдя в дом, он закричал: «Сона, бери детей, иди сюда!» И представил: «Вот наш учитель, наш просветитель, он будет учить Михо и Додо, будет у нас жить, и ты будешь его кормить». Сона сейчас же усадила меня обедать с детьми.  
Сона сейчас же усадила меня обедать с детьми.  
+
  
Вечером того же дня Чичуа вернулся домой немного навеселе и, подмигнув мне, сказал: «Все готово, через два дня будет тебе правожительство, такое правожительство, что лучше не надо!»  
+
Вечером того же дня Чичуа вернулся домой немного навеселе и, подмигнув мне, сказал: «Все готово, через два дня будет тебе правожительство, такое правожительство, что лучше не надо!» Он уже все устроил. На Балаханской улице один еврей держал электростанцию. В то время в больших городах такие частные электростанции освещали две-три улицы. Я должен был завтра с утра пойти туда, надеть фартук и стать рабочим. В полдень придет полицейский надзиратель, сделает дознание и составит акт, что я работаю на этой электростанции.  
Он уже все устроил. На Балаханской улице один еврей держал электростанцию. В то время в больших городах такие частные электростанции освещали две-три улицы. Я должен был завтра с утра пойти туда, надеть фартук и стать рабочим. В полдень придет полицейский надзиратель, сделает дознание и составит акт, что я работаю на этой электростанции.  
+
  
 
В полицмейстерстве на основании акта оформят документ о праве проживания в Баку, поскольку ремесленникам проживание разрешено. Чичуа достал три рубля, протянул мне: «Дашь надзирателю. Он хоть и мой приятель, но такая у него уже привычка, что ему надо дать, иначе он работать не может».  
 
В полицмейстерстве на основании акта оформят документ о праве проживания в Баку, поскольку ремесленникам проживание разрешено. Чичуа достал три рубля, протянул мне: «Дашь надзирателю. Он хоть и мой приятель, но такая у него уже привычка, что ему надо дать, иначе он работать не может».  
Строка 115: Строка 97:
 
Покровский пробежал документ глазами. «Ну, вот теперь хорошо. Теперь Вы зачислены в гимназию. Завтра утром классный наставник Вам укажет место, где сесть».  
 
Покровский пробежал документ глазами. «Ну, вот теперь хорошо. Теперь Вы зачислены в гимназию. Завтра утром классный наставник Вам укажет место, где сесть».  
  
Итак, я гимназист седьмого класса Бакинской первой императора Александра III гимназии! Прежде всего я побежал на телеграф и дал телеграмму домой в Борисов: «Правожительство получил, принят в гимназию». (Я узнал потом, что мою телеграмму отец понес в синагогу, где она переходила из рук в руки. А затем об этом говорили вся Слободка и весь город: «Береле Залмана-столяра получил правожительство и поступил в гимназию. Вы слышали? Есть телеграмма!»)
+
<br>
  
Затем забежал в магазин, купил герб с надписью [[«Б. I Г. А. III»]] и прикрепил его к моей старой гимназической фуражке. После этого ворвался в аптеку Фердинанда и объявил, что завтра иду в гимназию. Все меня поздравляли, даже сторож Федор, который понятия не имел, что такое правожительство и почему человек не может жить там, где хочет.  
+
== Итак, я гимназист  ==
 +
 
 +
Итак, я гимназист седьмого класса= Бакинской первой императора Александра III гимназии! Прежде всего я побежал на телеграф и дал телеграмму домой в Борисов: «Правожительство получил, принят в гимназию». (Я узнал потом, что мою телеграмму отец понес в синагогу, где она переходила из рук в руки. А затем об этом говорили вся Слободка и весь город: «Береле Залмана-столяра получил правожительство и поступил в гимназию. Вы слышали? Есть телеграмма!»)
 +
 
 +
Затем забежал в магазин, купил герб с надписью «Б. I Г. А. III» и прикрепил его к моей старой гимназической фуражке. После этого ворвался в аптеку Фердинанда и объявил, что завтра иду в гимназию. Все меня поздравляли, даже сторож Федор, который понятия не имел, что такое правожительство и почему человек не может жить там, где хочет.  
  
 
Два месяца я оставался у Чичуа, но потом они выехали из Баку. Я переселился к сестре Фердинанда, платил ей за комнату, завтраки и ужины пятнадцать рублей в месяц, а обедал у Фердинанда.  
 
Два месяца я оставался у Чичуа, но потом они выехали из Баку. Я переселился к сестре Фердинанда, платил ей за комнату, завтраки и ужины пятнадцать рублей в месяц, а обедал у Фердинанда.  
Строка 123: Строка 109:
 
Началась моя самостоятельная жизнь.  
 
Началась моя самостоятельная жизнь.  
  
По рекомендации Карашевича я стал получать предложения заниматься с гимназистами младших классов. Кроме того, я поместил объявление в газете: «Даю уроки. Специальность русский язык, математика, латынь». Скоро у меня набрал четыре-шесть часов уроков в день.  
+
По рекомендации Карашевича я стал получать предложения заниматься с гимназистами младших классов. Кроме того, я поместил объявление в газете: «Даю уроки. Специальность русский язык, математика, латынь». Скоро у меня набрал четыре-шесть часов уроков в день. Репетиторством я зарабатывал шестьдесят-восемьдесят рублей в месяц и мог уже высылать отцу сперва пятнадцать-двадцать, а потом и сорок-пятьдесят. В восьмом классе мне платили до сорока рублей в месяц за ежедневные два часа уроков. Репутация хорошего репетитора позволила мне по окончании гимназии еще два года зарабатывать уроками, чтобы накопить необходимые деньги для учебы в университете.  
Репетиторством я зарабатывал шестьдесят-восемьдесят рублей в месяц и мог уже высылать отцу сперва пятнадцать-двадцать, а потом и сорок-пятьдесят. В восьмом классе мне платили до сорока рублей в месяц за ежедневные два часа уроков. Репутация хорошего репетитора позволила мне по окончании гимназии еще два года зарабатывать уроками, чтобы накопить необходимые деньги для учебы в университете.  
+
  
Почти все вечера я пропадал в театре. Лева, племянник Фердинанда, годом старше меня, был страстным любителем оперетты и мечтал стать опереточным артистом, а пока по вечерам выходил на сцену в качестве бесплатного статиста и всегда имел контрамарки.  
+
Почти все вечера я пропадал в театре. Лева, племянник Фердинанда, годом старше меня, был страстным любителем оперетты и мечтал стать опереточным артистом, а пока по вечерам выходил на сцену в качестве бесплатного статиста и всегда имел контрамарки. Он и меня уговорил присоединиться к нему, и я два-три раза в неделю выступал в оперетте в безмолвных ролях лакеев, солдат, людей из толпы. Но вспоминаю я не сцену, а один закулисный эпизод.  
Он и меня уговорил присоединиться к нему, и я два-три раза в неделю выступал в оперетте в безмолвных ролях лакеев, солдат, людей из толпы. Но вспоминаю я не сцену, а один закулисный эпизод.  
+
  
 
Как-то раз в антракте «Графа Люксембурга» я увидел артистку, отдыхавшую после выступления на каком-то высоком ящике, - молодую девушку-балерину, с которой я не был знаком (со статистами артисты не общались). Склонив голову на грудь, она часто дышала. Лицо ее было покрыто мелкими каплями пота. Мне стало ее почему-то очень жалко. Я подошел к ней: «Что, милая, устала?» Она подняла голову, и, посмотрев на меня большими влажными глазами, прошептала: «Ох, ужасно». Мне хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, но я не осмелился. Отойдя в угол, я долго смотрел на нее, и что-то теплое, хорошее росло в моем сердце. О, эти теплые порывы человеческой души! Как блестки золота в грубой руде, они сияют, озаряя своим мягким светом нашу жизнь, полную горя, бед и обид.  
 
Как-то раз в антракте «Графа Люксембурга» я увидел артистку, отдыхавшую после выступления на каком-то высоком ящике, - молодую девушку-балерину, с которой я не был знаком (со статистами артисты не общались). Склонив голову на грудь, она часто дышала. Лицо ее было покрыто мелкими каплями пота. Мне стало ее почему-то очень жалко. Я подошел к ней: «Что, милая, устала?» Она подняла голову, и, посмотрев на меня большими влажными глазами, прошептала: «Ох, ужасно». Мне хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, но я не осмелился. Отойдя в угол, я долго смотрел на нее, и что-то теплое, хорошее росло в моем сердце. О, эти теплые порывы человеческой души! Как блестки золота в грубой руде, они сияют, озаряя своим мягким светом нашу жизнь, полную горя, бед и обид.  
  
Помню историю, связанную и с репетиторством, и с моей любовью к театру. В Баку в то время было [[пять министерских гимназий]] (три мужских и две женских), [[частная женская гимназия Вальд]], [[мужская прогимназия (четырехклассная)]], [[реальное]], [[коммерческое]] и [[техническое]] училища.  
+
Помню историю, связанную и с репетиторством, и с моей любовью к театру. В Баку в то время было Пять министерских гимназий (три мужских и две женских), Частная женская гимназия Вальд, Мужская прогимназия (четырехклассная), Реальное, Коммерческое и Техническое училища.  
  
 
Во всех этих учебных заведениях на выпускных экзаменах писались сочинения по русскому языку. Темы сочинений присылали из Тифлиса, из канцелярии попечителя учебного округа, в запечатанных сургучными печатями пакетах на имя директора, который вскрывал их перед самым экзаменом.  
 
Во всех этих учебных заведениях на выпускных экзаменах писались сочинения по русскому языку. Темы сочинений присылали из Тифлиса, из канцелярии попечителя учебного округа, в запечатанных сургучными печатями пакетах на имя директора, который вскрывал их перед самым экзаменом.  
Строка 137: Строка 121:
 
Но ученики, особенно тюрки, какими-то путями узнавали эти темы вечером накануне экзамена. Я же вечерами обычно бывал в театре. И вот к театру подъезжала машина с отцом или братом ученика, который завтра должен был писать сочинение, меня отвозили домой к ученику, запирали в комнате за столом, уставленным всякими сластями, виноградом, апельсинами,- и я в течение всей ночи писал подробную шпаргалку. Утром я получал тридцать-сорок рублей плюс стоимость билета на спектакль, с которого меня забрали.  
 
Но ученики, особенно тюрки, какими-то путями узнавали эти темы вечером накануне экзамена. Я же вечерами обычно бывал в театре. И вот к театру подъезжала машина с отцом или братом ученика, который завтра должен был писать сочинение, меня отвозили домой к ученику, запирали в комнате за столом, уставленным всякими сластями, виноградом, апельсинами,- и я в течение всей ночи писал подробную шпаргалку. Утром я получал тридцать-сорок рублей плюс стоимость билета на спектакль, с которого меня забрали.  
  
Был у меня еще один своеобразный заработок. В аптеку Фердинанда любил заходить миллионер-нефтяник [[Мир-Асланов]]. Он не умел читать по-русски и заключил со мною договор: я ему читал русскую газету, а за это он катал меня на автомобиле, одном из первых в Баку.  
+
Был у меня еще один своеобразный заработок. В аптеку Фердинанда любил заходить миллионер-нефтяник Мир-Асланов. Он не умел читать по-русски и заключил со мною договор: я ему читал русскую газету, а за это он катал меня на автомобиле, одном из первых в Баку.  
  
 
В нашем классе было двадцать восемь учеников: армяне, тюрки, евреи, русские, грузины.  
 
В нашем классе было двадцать восемь учеников: армяне, тюрки, евреи, русские, грузины.  
  
Я до сих пор помню ряд моих товарищей по классу: итальянец [[Друди]], [[Колька Меликов]], веселый армянский мальчишка, немало хлопот доставлявший учителям своими шалостями, [[Георгобиани]] - добродушный болезненный грузин, [[Соломон Беленький]], ныне профессор в Ленинграде, [[Барутчев]], впоследствии доцент-гинеколог Винницкого мединститута, [[Павлов]] - симпатичный русский юноша в очках...  
+
Я до сих пор помню ряд моих товарищей по классу: итальянец Друди, Колька Меликов, веселый армянский мальчишка, немало хлопот доставлявший учителям своими шалостями, Георгобиани - добродушный болезненный грузин, Соломон Беленький, ныне профессор в Ленинграде, Барутчев, впоследствии доцент-гинеколог Винницкого мединститута, Павлов - симпатичный русский юноша в очках...  
  
Но особенно дружен я был с четырьмя учениками: [[Изей Мачеретом]], [[Сашей Меркелем]], [[Яшей Промышлянским]] и [[Юсуфом Ахундовым]]. Где теперь эти мои наиболее близкие товарищи - я не знаю. Фамилию Мачерета я видел впоследствии в титрах фильма «Истребители». Это меня не удивило, так как он и в гимназии был тонким знатоком и большим любителем искусства.  
+
Но особенно дружен я был с четырьмя учениками: '''Изей Мачеретом''', '''Сашей Меркелем''', '''Яшей Промышлянским''' и '''Юсуфом Ахундовым'''. Где теперь эти мои наиболее близкие товарищи - я не знаю. Фамилию Мачерета я видел впоследствии в титрах фильма «Истребители». Это меня не удивило, так как он и в гимназии был тонким знатоком и большим любителем искусства.  
  
Теперь я скажу несколько слов о наших учителях.
+
<br>
  
Инспектором гимназии был некий [[Джишкариани]], высокий, плотный грузин, преподававший математику в младших классах. Он написал учебник тригонометрии, отпечатал его в типографии за свой счет и заставлял нас покупать его у него же. Кроме нашей гимназии нигде этот учебник не применялся.
+
== Об учителях  ==
  
Русский язык в старших классах преподавал [[Иван Иванович Абрамович]]. Лет сорока или чуть больше, небольшого роста, худой, с очень маленьким подбородком, которого почти не было видно, с длинным остроконечным носом и светлыми волосами, выдававшимися закругленным вихорком поверх лба. Хотя учителям полагалось носить вицмундиры, Абрамович ходил в штатском.  
+
Теперь я скажу несколько слов о наших учителях. Инспектором гимназии был некий Джишкариани. высокий, плотный грузин, преподававший математику в младших классах. Он написал учебник тригонометрии, отпечатал его в типографии за свой счет и заставлял нас покупать его у него же. Кроме нашей гимназии нигде этот учебник не применялся.
 +
 
 +
Русский язык в старших классах преподавал Иван Иванович Абрамович. Лет сорока или чуть больше, небольшого роста, худой, с очень маленьким подбородком, которого почти не было видно, с длинным остроконечным носом и светлыми волосами, выдававшимися закругленным вихорком поверх лба. Хотя учителям полагалось носить вицмундиры, Абрамович ходил в штатском.  
  
 
Это был едкий человек, ему нравилось подшучивать над другими. Как-то раз он читал нам вслух стихотворение Пушкина: «Брожу ли я вдоль улиц шумных, вхожу ль во многолюдный храм, сижу ль меж юношей безумных...» Последнюю строку Иван Иванович произнес с особым ударением и при этом многозначительно посмотрел на нас. Мы поняли, кого он подразумевал под «юношами безумными».  
 
Это был едкий человек, ему нравилось подшучивать над другими. Как-то раз он читал нам вслух стихотворение Пушкина: «Брожу ли я вдоль улиц шумных, вхожу ль во многолюдный храм, сижу ль меж юношей безумных...» Последнюю строку Иван Иванович произнес с особым ударением и при этом многозначительно посмотрел на нас. Мы поняли, кого он подразумевал под «юношами безумными».  
Строка 157: Строка 143:
 
Иностранные языки преподавали нам две сестры: Марья Ивановна - немецкий и Нина Ивановна - французский. Эти худенькие девушки казались детьми по сравнению с некоторыми нашими великовозрастными учениками, которых они заметно побаивались. Мы им часто подкладывали на стол записки с объяснением в любви, от чего они краснели и стыдливо опускали глаза.  
 
Иностранные языки преподавали нам две сестры: Марья Ивановна - немецкий и Нина Ивановна - французский. Эти худенькие девушки казались детьми по сравнению с некоторыми нашими великовозрастными учениками, которых они заметно побаивались. Мы им часто подкладывали на стол записки с объяснением в любви, от чего они краснели и стыдливо опускали глаза.  
  
Учителем латинского языка был у нас [[Павел Саввич Тарасов]], брюзгливый и очень подозрительный. Ему всегда казалось, что гимназисты над ним смеются. Как-то раз он вызвал ученика к столу и задал ему какой-то вопрос. Тот не приготовил урока и молчал, точно в рот воды набрал. Тогда я, желая подразнить ученика, тихонько процитировал из Пушкина: «Молчит его святая лира...». Павел Саввич решил почему-то, что это я смеюсь над ним, и долго ворчал на меня.  
+
Учителем латинского языка был у нас Павел Саввич Тарасов, брюзгливый и очень подозрительный. Ему всегда казалось, что гимназисты над ним смеются. Как-то раз он вызвал ученика к столу и задал ему какой-то вопрос. Тот не приготовил урока и молчал, точно в рот воды набрал. Тогда я, желая подразнить ученика, тихонько процитировал из Пушкина: «Молчит его святая лира...». Павел Саввич решил почему-то, что это я смеюсь над ним, и долго ворчал на меня.  
  
Самой колоритной фигурой среди педагогов был наш классный наставник [[Альберт Иванович Лур]], веселый эстонец лет тридцати пяти, коренастый крепыш. Он одевался в штатское и носил в кармане жилета золотые часы с цепочкой. Как-то раз он пригрозил нам, что донесет директору о какой-то нашей шалости, не помню уж какой.  
+
Самой колоритной фигурой среди педагогов был наш классный наставник '''Альберт Иванович Лур''', веселый эстонец лет тридцати пяти, коренастый крепыш. Он одевался в штатское и носил в кармане жилета золотые часы с цепочкой. Как-то раз он пригрозил нам, что донесет директору о какой-то нашей шалости, не помню уж какой.  
  
 
Тогда наши «старики» (великовозрастные ребята) поймали его в коридоре и отняли золотые часы, сказав, что возвратят их только в том случае, если он даст честное слово, что не донесет директору. Он сначала угрожал, что их исключат из гимназии, но когда прошло три дня и он убедился, что «похитители» твердо стоят на своем, он рассудил, что все-таки расставаться с золотыми часами нет смысла,- и уступил. Но вообще у нас были добрые отношения.  
 
Тогда наши «старики» (великовозрастные ребята) поймали его в коридоре и отняли золотые часы, сказав, что возвратят их только в том случае, если он даст честное слово, что не донесет директору. Он сначала угрожал, что их исключат из гимназии, но когда прошло три дня и он убедился, что «похитители» твердо стоят на своем, он рассудил, что все-таки расставаться с золотыми часами нет смысла,- и уступил. Но вообще у нас были добрые отношения.  
Строка 167: Строка 153:
 
В этой песне отразились многие черточки нашей гимназической жизни. Например, там встречается слово «вой» - одно из любимых выражений Лура. Часто, когда мы на переменах шумели, Альберт Иванович вбегал в класс с криком: «Ну, чего вы воете?» Нам это так понравилось, что потом при его приближении дежурный предупреждал: «Ребята, Альберт идет, войте!» - и мы поднимали невероятный вой.  
 
В этой песне отразились многие черточки нашей гимназической жизни. Например, там встречается слово «вой» - одно из любимых выражений Лура. Часто, когда мы на переменах шумели, Альберт Иванович вбегал в класс с криком: «Ну, чего вы воете?» Нам это так понравилось, что потом при его приближении дежурный предупреждал: «Ребята, Альберт идет, войте!» - и мы поднимали невероятный вой.  
  
[[«Трансваль»]] - это название веселого заведения на окраине Баку, куда мы нередко ездили, переодевшись в штатское платье. «Циркуляр», который также упоминается в песне, относился к выпускному экзамену по латыни. На этом экзамене обычно задавали перевести с латыни на русский главу из «Записок о галльской войне» Юлия Цезаря. За две недели до нашего экзамена вдруг получился циркуляр министра народного просвещения Кассо о том, чтобы делать перевод не с латинского на русский, а с русского на латинский. Я отнесся к этому спокойно, а все остальные очень расстроились, приуныл и наш Альберт Иванович: он боялся, как бы его класс не осрамился. В песне говорится и об этом.  
+
«Трансваль» - это название веселого заведения на окраине Баку, куда мы нередко ездили, переодевшись в штатское платье. «Циркуляр», который также упоминается в песне, относился к выпускному экзамену по латыни. На этом экзамене обычно задавали перевести с латыни на русский главу из «Записок о галльской войне» Юлия Цезаря. За две недели до нашего экзамена вдруг получился циркуляр министра народного просвещения Кассо о том, чтобы делать перевод не с латинского на русский, а с русского на латинский. Я отнесся к этому спокойно, а все остальные очень расстроились, приуныл и наш Альберт Иванович: он боялся, как бы его класс не осрамился. В песне говорится и об этом.  
  
 +
<br> «Мы скоро все кончаем,<br> И все нам нипочем,<br> Альберта мы не знаем,<br> В «Трансваль» его везем.<br>Пусть медалисты зубрят,<br> А мы пойдем все пить:<br> Они себя погубят,<br> Мы ж будем долго жить.<br>Дней пять лишь нам осталось<br> В гимназию ходить,<br> О чем же нам, казалось,<br> Приходится тужить?<br>Но вот Кассо проклятый<br> Прислал нам циркуляр<br> Кажись, по счету пятый,<br> И не дрожал лишь Шкляр.<br>Все страшно приуныли,<br> Альберт ходил как тень,<br>Давно уж так не выли,<br> Как в тот несчастный день.<br>Но полно волноваться<br> И нечего тужить<br>: Успеем заниматься,<br> Теперь пойдем же пить.
  
«Мы скоро все кончаем,
+
После каждого куплета следовал припев:
И все нам нипочем,
+
Альберта мы не знаем,
+
В «Трансваль» его везем.
+
  
Пусть медалисты зубрят,
+
Класс мой, о милый класс восьмой,<br> Справишься ты всегда с бедой,<br> Класс мой, о милый класс мой,<br> Ты только вой, и все долой!»  
А мы пойдем все пить:
+
Они себя погубят,
+
Мы ж будем долго жить.
+
 
+
Дней пять лишь нам осталось
+
В гимназию ходить,
+
О чем же нам, казалось,
+
Приходится тужить?
+
 
+
Но вот Кассо проклятый
+
Прислал нам циркуляр
+
Кажись, по счету пятый,
+
И не дрожал лишь Шкляр.
+
 
+
Все страшно приуныли,
+
Альберт ходил как тень,
+
Давно уж так не выли,
+
Как в тот несчастный день.
+
 
+
Но полно волноваться
+
И нечего тужить:
+
Успеем заниматься,
+
Теперь пойдем же пить.
+
 
+
После каждого куплета следовал припев:
+
 
+
Класс мой, о милый класс восьмой,
+
Справишься ты всегда с бедой,
+
Класс мой, о милый класс мой,
+
Ты только вой, и все долой!»
+
  
 
Через много лет я узнал, что эту песню при каждой встрече распевали выпускники нашей гимназии.  
 
Через много лет я узнал, что эту песню при каждой встрече распевали выпускники нашей гимназии.  
  
Мне хочется отметить, что у нас в гимназии, несмотря на ее многонациональный состав (а может быть, именно поэтому), я никогда не замечал признака какой-либо национальной вражды, неприязни и антисемитизма.  
+
Мне хочется отметить, что у нас в гимназии, несмотря на ее многонациональный состав (а может быть, именно поэтому), я никогда не замечал признака какой-либо национальной вражды, неприязни и антисемитизма. Ученики-евреи пользовались самым добрым отношением директора, инспектора и учителей. Из семерых евреев нашего класса четверо окончили с медалями: обе золотые получили я и Соломон Беленький, две серебряные из трех - Яша Промышлянский и Саша Меркель.  
Ученики-евреи пользовались самым добрым отношением директора, инспектора и учителей. Из семерых евреев нашего класса четверо окончили с медалями: обе золотые получили я и Соломон Беленький, две серебряные из трех - Яша Промышлянский и Саша Меркель.  
+
  
В 1913 году в Киеве происходило дело Бейлиса. Присяжные заседатели, в большинстве своем крестьяне, его оправдали. Я напечатал [[в газете «Каспий»]] (левого направления) небольшую статью «Мужик вывез», в которой писал, что крестьяне не дали России опозориться на весь мир этим средневековым процессом.  
+
В 1913 году в Киеве происходило дело Бейлиса. Присяжные заседатели, в большинстве своем крестьяне, его оправдали. Я напечатал в газете «Каспий» (левого направления) небольшую статью «Мужик вывез», в которой писал, что крестьяне не дали России опозориться на весь мир этим средневековым процессом.  
  
 
Так как гимназист не имел права сотрудничать в газете, я подписался только инициалами «Б.Ш.». Однако директору В.Д.Покровскому стало известно, что я - автор статьи. Он вызвал меня к себе и сказал, что официально мне ничего не грозит, поскольку моей фамилии под статьей нет, но чтобы я больше такими делами не занимался.  
 
Так как гимназист не имел права сотрудничать в газете, я подписался только инициалами «Б.Ш.». Однако директору В.Д.Покровскому стало известно, что я - автор статьи. Он вызвал меня к себе и сказал, что официально мне ничего не грозит, поскольку моей фамилии под статьей нет, но чтобы я больше такими делами не занимался.  
  
В нашем седьмом классе учился [[Миша Гоциридзе]], а на класс ниже - его брат Митя.  
+
В нашем седьмом классе учился Миша Гоциридзе, а на класс ниже - его брат Митя.  
  
Они были сыновьями заведующего [[частной психиатрической лечебницей]], находившейся на окраине Баку. Я дружил с Мишей, а с Митей занимался в качестве репетитора, так что часто бывал у них дома. Во дворе Гоциридзе мы, гимназисты, устраивали французскую борьбу.  
+
Они были сыновьями заведующего Частной психиатрической лечебницей, находившейся на окраине Баку. Я дружил с Мишей, а с Митей занимался в качестве репетитора, так что часто бывал у них дома. Во дворе Гоциридзе мы, гимназисты, устраивали французскую борьбу.  
  
В то время в Баку был [[постоянный цирк]], в котором часто происходила французская борьба с участием известных борцов, в том числе знаменитого Поддубного. Среди борцов обычно один выступал в черной маске, фамилия его оставалась неизвестной, на афишах так и значилось: «Черная маска». Лишь когда он оказывался побежденным, то снимал маску, и тогда все узнавали, кто он такой.  
+
В то время в Баку был Постоянный цирк, в котором часто происходила французская борьба с участием известных борцов, в том числе знаменитого Поддубного. Среди борцов обычно один выступал в черной маске, фамилия его оставалась неизвестной, на афишах так и значилось: «Черная маска». Лишь когда он оказывался побежденным, то снимал маску, и тогда все узнавали, кто он такой.  
  
 
Мы не пропускали ни одного представления в цирке с французской борьбой, а затем и сами стали устраивать французскую борьбу, в которой принимали участие гимназисты всех трех министерских гимназий. Я, считавшийся не особенно физически сильным, в качестве борца не выступал, но был судьей: следил за соблюдением всех правил борьбы, не допуская запрещенных приемов, и давал свисток, когда кто-нибудь оказывался на лопатках.  
 
Мы не пропускали ни одного представления в цирке с французской борьбой, а затем и сами стали устраивать французскую борьбу, в которой принимали участие гимназисты всех трех министерских гимназий. Я, считавшийся не особенно физически сильным, в качестве борца не выступал, но был судьей: следил за соблюдением всех правил борьбы, не допуская запрещенных приемов, и давал свисток, когда кто-нибудь оказывался на лопатках.  
  
Участвовал в наших схватках и борец в черной маске. Мы долго не знали, кто он такой, пока однажды он не оказался побежденным. Помню, я дал свисток, он решил почему-то, что я неправильно судил, и, поднявшись с ковра, погрозил мне кулаком, но все-таки маску снял. Оказалось, что это [[Эмих]] из 2-й гимназии. В 1914 году, когда началась первая мировая война, он пошел добровольцем на фронт и был убит.  
+
Участвовал в наших схватках и борец в черной маске. Мы долго не знали, кто он такой, пока однажды он не оказался побежденным. Помню, я дал свисток, он решил почему-то, что я неправильно судил, и, поднявшись с ковра, погрозил мне кулаком, но все-таки маску снял. Оказалось, что это Эмих из 2-й гимназии. В 1914 году, когда началась первая мировая война, он пошел добровольцем на фронт и был убит.  
 +
 
 +
<br>
 +
 
 +
== Поездка в Грузию  ==
  
 
В 1913 году, когда я переходил в восьмой класс, мать Гоциридзе пригласила меня на лето в деревню Тифлисской губернии, чтобы продолжить занятия с Митей. Я согласился побыть у них месяц, чтобы успеть еще к родителям в Борисов. Поездом через Эривань и Тифлис мы приехали в Гори, где провели целый день и я смог осмотреть город. Кто знает, может быть, я проходил мимо домика сапожника Джугашвили, отца И. В. Сталина? В Гори мы перекусили в грузинском духане, где останавливались все проезжавшие извозчики. В духане за пять копеек отпускали «порцию»: фунт хлеба, огурец и стакан красного вина. Потом мы двинулись дальше, в деревню, которая находилась в восемнадцати верстах от Гори и называлась Межврисхеви, что по-грузински значит «по ту сторону реки».  
 
В 1913 году, когда я переходил в восьмой класс, мать Гоциридзе пригласила меня на лето в деревню Тифлисской губернии, чтобы продолжить занятия с Митей. Я согласился побыть у них месяц, чтобы успеть еще к родителям в Борисов. Поездом через Эривань и Тифлис мы приехали в Гори, где провели целый день и я смог осмотреть город. Кто знает, может быть, я проходил мимо домика сапожника Джугашвили, отца И. В. Сталина? В Гори мы перекусили в грузинском духане, где останавливались все проезжавшие извозчики. В духане за пять копеек отпускали «порцию»: фунт хлеба, огурец и стакан красного вина. Потом мы двинулись дальше, в деревню, которая находилась в восемнадцати верстах от Гори и называлась Межврисхеви, что по-грузински значит «по ту сторону реки».  
  
Мать моих однокашников Гоциридзе происходила из рода князей Эристовых. В Межврисхеви, в уединенной усадьбе, жила одна из последних представительниц этого старинного рода, княгиня Эристова, старуха лет восьмидесяти пяти. К ней-то мы и приехали.  
+
Мать моих однокашников Гоциридзе происходила из рода князей Эристовых. В Межврисхеви, в уединенной усадьбе, жила одна из последних представительниц этого старинного рода, княгиня Эристова, старуха лет восьмидесяти пяти. К ней-то мы и приехали. Меня поселили в отдельной комнате, в старинной крепостной башне. Из единственного окна этой комнаты я мог обозревать всю окрестность - зеленые холмы, переходившие вдали в покрытый снегом Кавказский хребет и перерезанные недалеко от башни голубой лентой реки Куры.  
Меня поселили в отдельной комнате, в старинной крепостной башне. Из единственного окна этой комнаты я мог обозревать всю окрестность - зеленые холмы, переходившие вдали в покрытый снегом Кавказский хребет и перерезанные недалеко от башни голубой лентой реки Куры.  
+
  
Сама княгиня жила в полном уединении. Только по пятницам вечером она устраивала прием. Вся семья, и я в том числе, являлась к ней на час-полтора. Она сидела в высоком кресле на подушках, а мы располагались вокруг нее на низких стульях. Она милостиво вела беседу со старшими, а нам, молодым, она собственноручно раздавала фрукты, мармелад и другие сладости.  
+
Сама княгиня жила в полном уединении. Только по пятницам вечером она устраивала прием. Вся семья, и я в том числе, являлась к ней на час-полтора. Она сидела в высоком кресле на подушках, а мы располагались вокруг нее на низких стульях. Она милостиво вела беседу со старшими, а нам, молодым, она собственноручно раздавала фрукты, мармелад и другие сладости. Я всегда был рад, когда прием заканчивался, и мы выходили из этой комнаты, в которой как бы чувствовался затхлый запах веков, на свежий воздух.  
Я всегда был рад, когда прием заканчивался, и мы выходили из этой комнаты, в которой как бы чувствовался затхлый запах веков, на свежий воздух.  
+
  
Нас обслуживал управляющий княгини, добродушный, седой старик-грузин. Мы с ним скоро подружились и заключили своеобразный договор: я его учил читать и писать по-русски, а он меня - по-грузински. Я тогда выучился читать и писать на этом языке и даже немного разговаривал.  
+
Нас обслуживал управляющий княгини, добродушный, седой старик-грузин. Мы с ним скоро подружились и заключили своеобразный договор: я его учил читать и писать по-русски, а он меня - по-грузински. Я тогда выучился читать и писать на этом языке и даже немного разговаривал. В деревне ни один человек не умел разговаривать по-русски, так что мне поневоле пришлось выучить несколько грузинских фраз. Теперь я все позабыл и лишь два-три слова остались в моей памяти.  
В деревне ни один человек не умел разговаривать по-русски, так что мне поневоле пришлось выучить несколько грузинских фраз. Теперь я все позабыл и лишь два-три слова остались в моей памяти.  
+
  
 
На обед к нам часто являлись гости: пристав, священник, сельский писарь - все, конечно, грузины. Обед происходил на открытом воздухе. Тут же в выложенной кирпичом яме, в которой лежала железная плита с углями под ней, пекли свежий грузинский хлеб в виде длинных тонких лепешек - лаваш. На стол ставили огромное блюдо с половиной жареного барана, и каждый отрезывал себе ломти и съедал сколько хотел. Огромный кувшин был наполнен красным вином, которое все от мала до велика пили вместо воды. Как-то к нам пришел в гости пристав. Обед еще не был готов. Я сорвал с дерева большую сочную грушу и угостил его ею. По обычаю грузинской вежливости он разрезал грушу пополам и одну половину дал мне.  
 
На обед к нам часто являлись гости: пристав, священник, сельский писарь - все, конечно, грузины. Обед происходил на открытом воздухе. Тут же в выложенной кирпичом яме, в которой лежала железная плита с углями под ней, пекли свежий грузинский хлеб в виде длинных тонких лепешек - лаваш. На стол ставили огромное блюдо с половиной жареного барана, и каждый отрезывал себе ломти и съедал сколько хотел. Огромный кувшин был наполнен красным вином, которое все от мала до велика пили вместо воды. Как-то к нам пришел в гости пристав. Обед еще не был готов. Я сорвал с дерева большую сочную грушу и угостил его ею. По обычаю грузинской вежливости он разрезал грушу пополам и одну половину дал мне.  
Строка 241: Строка 195:
 
Я купался в Куре, вместе с Мишей и Митей часто катался на велосипедах до Гори и обратно. Остальное время я отдавал занятиям. Кроме Мити, у меня в деревне оказались еще две ученицы - отдаленные родственницы старой княгини.  
 
Я купался в Куре, вместе с Мишей и Митей часто катался на велосипедах до Гори и обратно. Остальное время я отдавал занятиям. Кроме Мити, у меня в деревне оказались еще две ученицы - отдаленные родственницы старой княгини.  
  
Младшая, Лена, высокого для своих тринадцати лет роста, рыжая, вся в веснушках, была невероятная шалунья. Я еще не видал такого сорванца. Она лазала на деревья, на крышу, бросалась яблоками, по десять раз в день переплывала реку, вечно хохотала и дразнила всех, в том числе и меня.  
+
Младшая, Лена, высокого для своих тринадцати лет роста, рыжая, вся в веснушках, была невероятная шалунья. Я еще не видал такого сорванца. Она лазала на деревья, на крышу, бросалась яблоками, по десять раз в день переплывала реку, вечно хохотала и дразнила всех, в том числе и меня. Полной противоположностью ей была старшая, Нина, тоже высокого роста худая девушка лет пятнадцати-шестнадцати,- сдержанная и чопорная, смотревшая на всех несколько небрежным взглядом, даже слегка высокомерно. Она была горделиво-молчалива и на вопросы отвечала одним-двумя словами. Глядя на нее, я думал, что это, пожалуй, готовится еще одно издание старой княгини Эристовой.  
Полной противоположностью ей была старшая, Нина, тоже высокого роста худая девушка лет пятнадцати-шестнадцати,- сдержанная и чопорная, смотревшая на всех несколько небрежным взглядом, даже слегка высокомерно. Она была горделиво-молчалива и на вопросы отвечала одним-двумя словами. Глядя на нее, я думал, что это, пожалуй, готовится еще одно издание старой княгини Эристовой.  
+
  
В восьмом классе я с каждым днем становился все самостоятельнее. Этому особенно способствовала моя материальная независимость: я хорошо зарабатывал уроками и не нуждался. Я уже больше не обедал у Фердинандов, хотя продолжал заниматься с их дочерью и часто заходил к ним.
+
<br>
  
 +
== Самостоятельность  ==
 +
 +
В восьмом классе я с каждым днем становился все самостоятельнее. Этому особенно способствовала моя материальная независимость: я хорошо зарабатывал уроками и не нуждался. Я уже больше не обедал у Фердинандов, хотя продолжал заниматься с их дочерью и часто заходил к ним.
  
Я познакомился там с разными людьми, в том числе с двумя врачами: братом жены Фердинанда [[Федором Соломоновичем Шейном]], очень симпатичным человеком лет тридцати пяти, с которым мы говорили о литературе, искусстве, театре, и его пожилым коллегой [[Вайнштейном]], любившим меня за то, что со мной он мог разговаривать по-еврейски.  
+
Я познакомился там с разными людьми, в том числе с двумя врачами: братом жены Фердинанда Федором Соломоновичем Шейном, очень симпатичным человеком лет тридцати пяти, с которым мы говорили о литературе, искусстве, театре, и его пожилым коллегой Вайнштейном, любившим меня за то, что со мной он мог разговаривать по-еврейски.  
  
В то время я очень много читал и не только художественную, но и философскую литературу, публицистику, критические статьи, в своем классе и вообще в гимназии считался знатоком литературы.  
+
В то время я очень много читал и не только художественную, но и философскую литературу, публицистику, критические статьи, в своем классе и вообще в гимназии считался знатоком литературы. Товарищи и учителя прочили меня на филологический факультет университета, но я знал, что этот путь мне как еврею закрыт.  
Товарищи и учителя прочили меня на филологический факультет университета, но я знал, что этот путь мне как еврею закрыт.  
+
  
В это же время я пристрастился к музыке, и любовь к ней осталась у меня до настоящего времени.  
+
В это же время я пристрастился к музыке, и любовь к ней осталась у меня до настоящего времени. Я не пропускал ни одной оперы, ни одной оперетты, ни одного концерта. Когда при мне на рояле играли отрывок из незнакомого музыкального произведения, я называл автора, угадывая его по характеру мелодии, по конструкции музыки.  
Я не пропускал ни одной оперы, ни одной оперетты, ни одного концерта. Когда при мне на рояле играли отрывок из незнакомого музыкального произведения, я называл автора, угадывая его по характеру мелодии, по конструкции музыки.  
+
  
 
Или еще: начинали играть незнакомую музыкальную фразу, затем прерывали, а я ее заканчивал, причем очень часто именно так, как это было у самого композитора. Если я забывал какую-либо музыкальную вещь, которую раньше знал, то по двум-трем начальным нотам сразу вспоминал ее всю до конца.  
 
Или еще: начинали играть незнакомую музыкальную фразу, затем прерывали, а я ее заканчивал, причем очень часто именно так, как это было у самого композитора. Если я забывал какую-либо музыкальную вещь, которую раньше знал, то по двум-трем начальным нотам сразу вспоминал ее всю до конца.  
  
Иногда у меня возникает мысль: для чего я все это пишу? Представит ли все это для кого-нибудь интерес? Ведь я пишу чисто в личном плане, только о себе. Что ж? Я в первую очередь пишу, действительно, для себя.  
+
Иногда у меня возникает мысль: для чего я все это пишу? Представит ли все это для кого-нибудь интерес? Ведь я пишу чисто в личном плане, только о себе. Что ж? Я в первую очередь пишу, действительно, для себя. Жизнь подходит к концу, скоро придется навеки уйти «под вечны своды» - и, когда подумаешь об этом, а думаешь об этом все чаще и чаще, хочется бросить взгляд на свой «подвиг бесполезный», как Тютчев называет человеческую жизнь.  
Жизнь подходит к концу, скоро придется навеки уйти «под вечны своды» - и, когда подумаешь об этом, а думаешь об этом все чаще и чаще, хочется бросить взгляд на свой «подвиг бесполезный», как Тютчев называет человеческую жизнь.  
+
  
Но в то же время есть что-то интересное в этом и для других. В беспрерывном беге и непрекращающейся суете нашей жизни некогда остановиться, чтобы оглянуться на пройденный путь. А между тем всякое переживание осмысливается лишь тогда, когда оно уже прошло.  
+
Но в то же время есть что-то интересное в этом и для других. В беспрерывном беге и непрекращающейся суете нашей жизни некогда остановиться, чтобы оглянуться на пройденный путь. А между тем всякое переживание осмысливается лишь тогда, когда оно уже прошло. Человек редко скажет: «Как я счастлив, как хорошо!», а всегда почти говорит: «Как я был счастлив, как было хорошо!»  
Человек редко скажет: «Как я счастлив, как хорошо!», а всегда почти говорит: «Как я был счастлив, как было хорошо!»  
+
  
 
У Фердинанда в аптеке работала ученицей дочь его брата Ицхока из Борисова Гита, прелестная семнадцатилетняя девушка. От нее веяло тихим, как бы убаюкивающим весельем. Когда она проходила мимо, становилось как-то светлее вокруг. Несмотря на ее цветущую красоту, она была всегда одинока, порой грустна. Мы с нею быстро подружились и скоро полюбили друг друга. Фердинанды узнали об этой любви и отнеслись к ней благоприятно. Узнали обо всем и наши родители в Борисове, они тоже радовались за нас. Было решено, что, когда я окончу гимназию, Гита станет моей невестой.  
 
У Фердинанда в аптеке работала ученицей дочь его брата Ицхока из Борисова Гита, прелестная семнадцатилетняя девушка. От нее веяло тихим, как бы убаюкивающим весельем. Когда она проходила мимо, становилось как-то светлее вокруг. Несмотря на ее цветущую красоту, она была всегда одинока, порой грустна. Мы с нею быстро подружились и скоро полюбили друг друга. Фердинанды узнали об этой любви и отнеслись к ней благоприятно. Узнали обо всем и наши родители в Борисове, они тоже радовались за нас. Было решено, что, когда я окончу гимназию, Гита станет моей невестой.  
Строка 267: Строка 219:
 
Я писал ей стихи и заносил их в особую тетрадь, на обложке которой стояло: «Гите посвященная книга». Однажды мой одноклассник Георгобиани увидел эту надпись и спросил: «Что это значит - "Гита"?» Я сказал ему, что это еврейское божество,- и он поверил. Для меня она действительно была божеством.  
 
Я писал ей стихи и заносил их в особую тетрадь, на обложке которой стояло: «Гите посвященная книга». Однажды мой одноклассник Георгобиани увидел эту надпись и спросил: «Что это значит - "Гита"?» Я сказал ему, что это еврейское божество,- и он поверил. Для меня она действительно была божеством.  
  
Летом 1913 года я приехал домой в Борисов, но Гиты не застал: она лежала в Минске, больная менингитом. Через две недели Гита умерла. За пять дней до смерти она ослепла, за два дня - потеряла сознание...  
+
Летом 1913 года я приехал домой в Борисов, но Гиты не застал: она лежала в Минске, больная менингитом. Через две недели Гита умерла. За пять дней до смерти она ослепла, за два дня - потеряла сознание... Только теперь я понял всю нелепость и бессмысленность Природы, которая могла сотворить такое чудесное, такое совершенное создание и тут же его растоптать.  
Только теперь я понял всю нелепость и бессмысленность Природы, которая могла сотворить такое чудесное, такое совершенное создание и тут же его растоптать.  
+
 
 +
<br>
 +
 
 +
== Окончание гимназии  ==
  
 
В конце мая 1914 года начались выпускные экзамены: по русскому языку - устный и письменный (сочинение), по латинскому языку - устный и письменный (перевод с русского на латинский), по немецкому и французскому языкам, по тригонометрии, физике, истории и географии. Я сдал все на пятерки.  
 
В конце мая 1914 года начались выпускные экзамены: по русскому языку - устный и письменный (сочинение), по латинскому языку - устный и письменный (перевод с русского на латинский), по немецкому и французскому языкам, по тригонометрии, физике, истории и географии. Я сдал все на пятерки.  
Строка 274: Строка 229:
 
Запомнился мне письменный экзамен по русскому языку. Он проходил в актовом зале. Каждый гимназист сидел на отдельной скамейке на расстоянии не менее трех аршин друг от друга. Директор, вскрыв пакет, полученный из Тифлиса, огласил тему сочинения: «Значение веры и любви в жизни человека». Затем он ушел, оставив гимназических надзирателей для наблюдения за нами.  
 
Запомнился мне письменный экзамен по русскому языку. Он проходил в актовом зале. Каждый гимназист сидел на отдельной скамейке на расстоянии не менее трех аршин друг от друга. Директор, вскрыв пакет, полученный из Тифлиса, огласил тему сочинения: «Значение веры и любви в жизни человека». Затем он ушел, оставив гимназических надзирателей для наблюдения за нами.  
  
Для сочинения было дано четыре часа. Когда работа подходила к концу, директор вернулся в зал и стал обходить ряды выпускников. Мы увидели, что он остановился около нашего одноклассника [[Эфендиева]], маленького, робкого тюрка, который в классе был постоянной мишенью для насмешек, шуток, а порой и издевательств,- и вдруг схватился за голову.  
+
Для сочинения было дано четыре часа. Когда работа подходила к концу, директор вернулся в зал и стал обходить ряды выпускников. Мы увидели, что он остановился около нашего одноклассника Эфендиева, маленького, робкого тюрка, который в классе был постоянной мишенью для насмешек, шуток, а порой и издевательств,- и вдруг схватился за голову.  
  
 
Оказалось, Эфендиев не расслышал название темы и вместо «Значения веры и любви в жизни человека» писал «Значение первой любви в жизни человека»! Пришлось его оставить одного в зале еще на четыре часа, чтобы под надзором ни в чем не повинного надзирателя он написал сочинение сначала.  
 
Оказалось, Эфендиев не расслышал название темы и вместо «Значения веры и любви в жизни человека» писал «Значение первой любви в жизни человека»! Пришлось его оставить одного в зале еще на четыре часа, чтобы под надзором ни в чем не повинного надзирателя он написал сочинение сначала.  
  
В день выдачи аттестатов зрелости прибыли из Тифлиса попечитель учебного округа действительный статский советник Рудольф и архиерей преосвященный Николай.  
+
В день выдачи аттестатов зрелости прибыли из Тифлиса попечитель учебного округа действительный статский советник Рудольф и архиерей преосвященный Николай. Сначала выпускники вместе с учителями пошли в гимназическую церковь, где был отслужен торжественный молебен. Затем все перешли в актовый зал. Там собрались и родители. Только ко мне никто не пришел.  
Сначала выпускники вместе с учителями пошли в гимназическую церковь, где был отслужен торжественный молебен. Затем все перешли в актовый зал. Там собрались и родители.  
+
Только ко мне никто не пришел.  
+
  
 
За длинным столом, покрытым синим сукном, сидели директор, попечитель учебного округа, архиерей, градоначальник и инспектор. Обыкновенные аттестаты зрелости вручал директор, аттестаты с серебряными медалями - попечитель Рудольф, аттестаты с золотыми медалями - архиерей. Архиерею полагалось поцеловать руку, но ни я, ни Беленький руки не поцеловали. Директор произнес напутственную речь, и все разошлись.  
 
За длинным столом, покрытым синим сукном, сидели директор, попечитель учебного округа, архиерей, градоначальник и инспектор. Обыкновенные аттестаты зрелости вручал директор, аттестаты с серебряными медалями - попечитель Рудольф, аттестаты с золотыми медалями - архиерей. Архиерею полагалось поцеловать руку, но ни я, ни Беленький руки не поцеловали. Директор произнес напутственную речь, и все разошлись.  
Строка 288: Строка 241:
 
А наутро меня вызвал к себе директор Покровский. Владимир Дмитриевич поздравил меня с окончанием гимназии, пожал руку и вручил мне семьдесят пять рублей на приобретение штатской одежды. Я переоделся в новый костюм, попрощался со всеми и уехал в Борисов.  
 
А наутро меня вызвал к себе директор Покровский. Владимир Дмитриевич поздравил меня с окончанием гимназии, пожал руку и вручил мне семьдесят пять рублей на приобретение штатской одежды. Я переоделся в новый костюм, попрощался со всеми и уехал в Борисов.  
  
 +
<br> ''[https://rosenbloom.info/shklyar/shklyar.html Детство и юность борисовчанина Шкляра]''
 +
 +
<br>
 +
 +
<br>
 +
 +
[[Шкляр Борис Соломонович - врач, профессор|Биография Бориса Соломоновича Шкляра]]
  
''(полный текст воспоминаний читайте по ссылке'': http://rpp.nm.ru/shklyar/shklyar.html)
+
[[Category:Бакинцы_о_Баку]] [[Category:Все_бакинцы|Шкляр Борис Соломонович]] [[Category:Врачи]]

Текущая версия на 09:07, 4 марта 2019

Шкляр Борис Соломонович "Лоскутки моей жизни"


«Выпускник медфака Киевского университета Борис Соломонович Шкляр (1896-1961) был одним из основателей Винницкого медицинского института, много лет заведовал там кафедрой, получил широкую известность в Украине, завоевал огромный авторитет среди коллег-ученых и пациентов.

Профессор был прекрасным терапевтом, педагогом и лектором, интересным собеседником, играл на скрипке, рисовал, писал стихи. Так что на доме, где он родился, можно было без зазрения совести установить памятный знак в его честь. Однако тот дом уничтожен войной, которая отняла жизнь и у его хозяина, убитого в гетто.

Но мемориальную доску памяти борисовчанина можно увидеть в Виннице на доме, где он жил (ул. Грушевского, 48, скульптор А. Бурдейный). Она была открыта 23 марта 2005 года. А еще ранее, к 100-летию со дня рождения ученого Винницкий медицинский университет издал мемориальный сборник «Борис Соломонович Шкляр», в котором увидели свет интереснейшие автобиографические записки под названием «Лоскутки моей жизни», охватывающие детство и юность знаменитого борисовчанина. Они были опубликованы через 45 лет после смерти автора, поскольку он и не стремился к их обнародованию при жизни.

Публикация 2008 © Александр Розенблюм»


В Баку я приехал

В Баку я приехал в первые дни сентября 1912 года. Выйдя на привокзальную площадь со своим узлом в руках, я растерянно остановился. Все меня поражало: и белый вокзал в восточном стиле, и множество людей, говоривших на непонятных для меня языках, и изящные коляски с мягкими, покрытыми белым бархатом сиденьями и лошадьми, украшенными белыми попонами.

От трех рублей, что отец дал мне на дорогу, в кармане осталось двадцать пять копеек, которые я все время ощупывал свободной рукой, боясь их потерять. Надо было нанять извозчика. У проходившего человека я спросил, сколько стоит проезд в город.

Узнав, что как раз двадцать пять копеек, я обрадовался и подошел к коляске. «Куда ехать, мальчик?» - спросил извозчик. В самом деле, куда? Решил ехать прямо в гимназию. Когда подъехали, я оставил свой узел в коляске, попросил извозчика обождать и отправился искать Александра Александровича Карашевича.

Была как раз перемена, и в коридоре туда и сюда с шумом бегали, смеясь и крича, ученики. Скоро я увидел Карашевича, которого я сразу узнал, хотя почти пять лет его не видел. Он дал мне свой домашний адрес и сказал, чтобы я ждал его там, а он тем временем доложит о моем приезде Покровскому.

Я отправился по указанному адресу. Когда извозчик остановил коляску, я дал ему свои двадцать пять копеек. И тут он поднял скандал. Оказалось, что в Баку были два разряда извозчиков: тем, у кого коляски были красивее и лошади убраны лучше, надо было платить тридцать копеек, остальным - двадцать пять.

Я не знал об этом и сел к извозчику первого разряда. Теперь он требовал тридцать копеек, а у меня было только двадцать пять. Извозчик стал громко ругаться, я стоял растерянный около своего узла и не знал, что делать. Вокруг нас собралась толпа: лавочники бросили лавки, уличные сапожники и чистильщики сапог - клиентов, женщины и дети кричали что-то на разных языках. Сперва все обступили меня, спрашивали, кто я, откуда приехал, зачем приехал, есть ли у меня мама и папа. Я объяснил, в чем дело. Тогда началась руготня с извозчиком. В конце концов, кто-то из публики добавил ему недостающие пять копеек, он уехал, и все разошлись недовольные, что представление так скоро закончилось.

Карашевич жил на окраине города, на улице, которая называлась Шемахинской, так как вела в Шемаху. Позже я узнал, что бакинские тюрки имели обыкновение выстригать посредине головы узкую полосу, которая белела обнаженной кожей между волосами. Эту полосу тоже почему-то называли «Шемахинской дорогой».

Улица была широкая, вымощенная мелким булыжником. По обеим сторонам стояли одноэтажные каменные дома, причем на стенах, выходивших на улицу, окон не было. В лавках были навалены горы фруктов. Некоторые фрукты я видел впервые в жизни и только позже узнал их названия: персики, гранаты, айва.

Широко раскрытыми глазами я смотрел на ослов и верблюдов, которых я до того видел лишь на картинках. На ослах сидели, волоча ноги по земле, тюрки в широких шароварах и белых чалмах. Верблюды, нагруженные мешками с фруктами, медленно шли, раскачиваясь и позванивая колокольчиками, привязанными к длинным шеям.

Время от времени мне попадались мужчины с красными бородами. Потом я узнал, что окрашивать бороду красной краской имели право лишь те, кто побывал на поклонении мусульманским святыням в персидском городе Мешхеде.

Около своих лавок прямо на земле, скрестивши ноги, сидели лавочники и играли в нарды. То тут, то там мелькали женщины, окутанные длинной чадрой, полностью закрывавшей их лица. Иногда какая-нибудь молоденькая тюрчанка на миг слегка раздвигала края чадры и ослепляла меня взглядом огромных, блестящих, полных лукавой улыбки черных глаз.

Мне казалось, что я попал в Багдад и вижу наяву сказки из «Тысячи и одной ночи». Я забыл про то, что нахожусь за полторы тысячи верст от родного дома, и про то, что у меня в карманах ни копейки,- и стоял, зачарованный этой новой для меня жизнью, предвещавшей столько заманчивого и интересного.

Я был весь во власти того таинственного Востока, о котором столько начитался дома, но никогда не думал о том, что мне придется когда-нибудь попасть в его атмосферу.

Карашевич приютил меня на первый день. За обедом Александр Александрович расспрашивал о Борисове, и я, обрадованный разговором о моем родном городе, подробно ему обо всем рассказывал.

Ночью мне снилось, что я все еще еду в поезде, верблюды со звенящими колокольчиками на шее заглядывали в окна вагона, а кондуктор с красной бородой требовал у меня билет, который я где-то потерял. Проснувшись, я не сразу сообразил, где нахожусь. Мне казалось, что я дома, и я озирался, ища младшего брата, который всегда спал вместе со мною.

Вдруг мое внимание привлекли какие-то странные звуки. Кто-то далеко и высоко, будто на крыше, пел тягучую и однообразную песню. Потом я слыхал ее ежедневно. Это муэдзин, стоя на башне ближайшей мечети, призывал правоверных на утреннюю молитву.

В эти призывные звуки время от времени, как грубый топор в стройный стебель березы, врезался громкий крик: «Старый вещь покупаем!». Это кричали старьевщики, которых в Баку было великое множество.


С утра я отправился к Аптекарю Фердинанду, к которому у меня было письмо от его брата из Борисова.

Заведение Фердинанда помещалось в нижнем этаже трехэтажного каменного дома на углу Торговой и Гимназической, а верхние два этажа занимала гимназия, в которой мне предстояло учиться.

Сперва я пошел в аптеку. Я увидел главную комнату, рецептарную, кабинет владельца и находившуюся позади кладовую, где держали запасы медикаментов, лечебных вин и др. Фердинанд принял меня очень приветливо, тут же вручил мне пятнадцать рублей, которые отец переслал по почте, и пригласил к себе домой. Оказалось, что он живет на Гимназической улице в пяти домах от аптеки, на верхнем этаже двухэтажного дома. Как и во всех бакинских домах, вдоль этажа тянулась крытая веранда. Здесь семья проводила лето, прячась от жары, всю прелесть которой я узнал позже.

Я познакомился с женой Фердинанда, двумя его дочерьми, племянниками Левой и Гитой (оба они работали учениками в аптеке, окончив четыре класса гимназии и готовясь в фармацевты). Фердинанд предложил мне поселиться здесь же, в аптеке, прямо в кладовой, вместе со сторожем Федором, а кроме того, быть репетитором старшей дочери и получать плату обедами. Я, конечно, с радостью ухватился за это. Отправившись к Карашевичу, я забрал свой узел, взвалил его на амбала (так назывались тюрки-носильщики, переносившие по городу разные тяжести) и перебрался в кладовую аптеки.

Федор, парень лет двадцати восьми, уроженец Ярославской губернии, оказался славным малым. До поступления в аптеку он был офеней (так назывались продавцы, которые с лотком на груди ходили по деревням и продавали мыло, гребешки, головные шпильки, иголки, нитки, ленты и т.д.). Он любил рассказывать, как нахваливал свой товар, заманивая деревенских баб и всучивая им всякую дрянь.

На третий день я пошел к директору гимназии Владимиру Дмитриевичу Покровскому. Покровский теперь был в чине статского советника. Принял он меня приветливо, хотя держался официально. С первой же фразы Покровский меня ошеломил, сказавши, что я могу быть зачислен в гимназию только в том случае, если представлю документ на право жительства в Баку.

В царской России соблюдалась «черта оседлости». Евреи имели право проживать в пределах дозволенных губерний: Царство Польское, Западный и Юго-Западный края... В столицы и остальные части империи, в том числе на Кавказ, евреи допускались согласно документу на право жительства, а этот документ получали только купцы первой гильдии, ремесленники и студенты. У меня его, конечно, не было.

Я рассказал о новом горе Фердинанду. На другой день он собрал в своем кабинете при аптеке местных евреев. Адвокаты, врачи, аптекари - совершенно чужие люди занялись моим делом только потому, что мы с ними были сыновьями одного народа. Но никто помочь мне не сумел.

Это была самая тяжелая пора моей жизни в Баку. Все старания Фердинанда и его друзей ни к чему не приводили. Я писал домой отчаянные письма. Покровский часто вызывал меня и торопил, говоря, что на единственное в гимназии еврейское место много претендентов и ему из-за меня угрожают неприятности. А по утрам я видел гимназистов, спешащих на занятия, и не мог, не мог пойти с ними!

Так прошло около месяца. Я изверился во всем и надумал покончить с собой: на дне Каспийского моря найдется место, там, решил я, имеют право жительства все евреи, а не только купцы первой гильдии или ремесленники. Вероятнее всего, я бы не привел этого решения в исполнение, но в тот день мне казалось, что я это сделаю.

День был яркий, солнечный. Я пошел на бульвар - огромную асфальтированную площадь на берегу. Там росли южные деревья, но не в земле, а в кадках (в то время на бакинской земле деревья расти не могли).

В центре бульвара было Кафе «Феномен» - белое одноэтажное здание с плоской крышей. На этой крыше, под полотняным навесом, защищавшим от палящих лучей солнца, весь день и вечер шла игра в шахматы.


Слева виднелись корпуса нефтяной Пристани «Кавказ и Меркурий», около которой постоянно толпились пароходы, груженные баками с нефтью и бензином, а далеко справа - верхушка знаменитой Девичьей башни.

Небо над морем было чистое и такое же голубое, как и море, только более спокойное. Далеко-далеко, над Балаханами, где находились нефтяные вышки, оно днем и ночью оставалось черным от дыма и копоти. Море у берега блестело от нефти, которая лилась из кранов шнырявших во все стороны нефтеналивных судов. Вдали виднелась темная узкая полоса - остров Нарген, который в то время кишел змеями.

Я подошел к морю и остановился, чтобы в последний раз поглядеть на волны перед тем, как броситься в них. Вдруг кто-то ударил меня по плечу. Я обернулся. Черноволосый и чернобородый грузин лет сорока смотрел на меня. «Что ты здесь делаешь, мальчик?» - спросил он. «Хочу утопиться»,- ответил я просто. «Что? Топиться? Зачем?»

Я еще раз взглянул на этого человека, чью фамилию - Чичуа -буду помнить до конца моих дней (увы, до него недалеко), и рассказал ему всю свою грустную историю. Выслушав, он воскликнул: «Ах, как жаль, что три дня назад меня уволили из полицмейстерства за пьянство! Но ничего, у меня там все столоначальники приятели, я тебе устрою правожительство. А теперь идем ко мне».

Холостяк Чичуа жил на Сураханской вместе с сестрой-вдовой и двумя ее мальчиками.

Войдя в дом, он закричал: «Сона, бери детей, иди сюда!» И представил: «Вот наш учитель, наш просветитель, он будет учить Михо и Додо, будет у нас жить, и ты будешь его кормить». Сона сейчас же усадила меня обедать с детьми.

Вечером того же дня Чичуа вернулся домой немного навеселе и, подмигнув мне, сказал: «Все готово, через два дня будет тебе правожительство, такое правожительство, что лучше не надо!» Он уже все устроил. На Балаханской улице один еврей держал электростанцию. В то время в больших городах такие частные электростанции освещали две-три улицы. Я должен был завтра с утра пойти туда, надеть фартук и стать рабочим. В полдень придет полицейский надзиратель, сделает дознание и составит акт, что я работаю на этой электростанции.

В полицмейстерстве на основании акта оформят документ о праве проживания в Баку, поскольку ремесленникам проживание разрешено. Чичуа достал три рубля, протянул мне: «Дашь надзирателю. Он хоть и мой приятель, но такая у него уже привычка, что ему надо дать, иначе он работать не может».

Наутро я бегом пустился на электростанцию. Хозяина, человека пожилого, я нашел уже за работой. Его помощник, русский парень лет тридцати, надел на меня фартук, вымазал мне лицо сажей, дал ведро и послал в сарай за углем. Ровно в двенадцать часов дня явился надзиратель, здоровенный полицейский с огромными рыжими усами. Он стал допрашивать хозяина, рабочего и меня, сколько времени я работаю, в чем моя работа заключается, и все это записывал. Затем он спросил меня, сколько я получаю. Я ответил наобум: «Пять рублей в месяц». Как видно, это было уж слишком мало, потому что рабочий сразу добавил: «И хозяйские харчи». Мои три рубля надзиратель спокойно положил в карман и ушел.

На другой день Чичуа принес написанную на официальном бланке и подписанную полицмейстером справку, что такому-то как рабочему электростанции разрешается проживание в городе Баку.

Не помня себя от счастья, я схватил документ и побежал к Покровскому. Покровский прочитал и покачал головой: «Нет, это не годится, с такой справкой я Вас не могу зачислить».- «Но почему?»-«Видите ли, тут написано "рабочий", а рабочего мы не можем принять в гимназию. Нужна какая-нибудь интеллигентная профессия. Ну, пусть хоть "рабочий-электромонтер"...»

Услыхав о моей неудаче, Чичуа крепко выругался по-русски и по-грузински, но сказал: «Ничего, пойди завтра в полицмейстерство и вызови столоначальника Нанишвили, он тебе исправит документ, я договорюсь». Нанишвили, такой же черный, как Чичуа, только без бороды, спросил: «Что тэбэ нада?» Я начал ему подробно объяснять мои дела. Но он перебил: «Скажи, что тэбэ нада дописать?» Тем же почерком и теми же чернилами после слова «рабочий» было приписано «электромонтер».

Покровский пробежал документ глазами. «Ну, вот теперь хорошо. Теперь Вы зачислены в гимназию. Завтра утром классный наставник Вам укажет место, где сесть».


Итак, я гимназист

Итак, я гимназист седьмого класса= Бакинской первой императора Александра III гимназии! Прежде всего я побежал на телеграф и дал телеграмму домой в Борисов: «Правожительство получил, принят в гимназию». (Я узнал потом, что мою телеграмму отец понес в синагогу, где она переходила из рук в руки. А затем об этом говорили вся Слободка и весь город: «Береле Залмана-столяра получил правожительство и поступил в гимназию. Вы слышали? Есть телеграмма!»)

Затем забежал в магазин, купил герб с надписью «Б. I Г. А. III» и прикрепил его к моей старой гимназической фуражке. После этого ворвался в аптеку Фердинанда и объявил, что завтра иду в гимназию. Все меня поздравляли, даже сторож Федор, который понятия не имел, что такое правожительство и почему человек не может жить там, где хочет.

Два месяца я оставался у Чичуа, но потом они выехали из Баку. Я переселился к сестре Фердинанда, платил ей за комнату, завтраки и ужины пятнадцать рублей в месяц, а обедал у Фердинанда.

Началась моя самостоятельная жизнь.

По рекомендации Карашевича я стал получать предложения заниматься с гимназистами младших классов. Кроме того, я поместил объявление в газете: «Даю уроки. Специальность русский язык, математика, латынь». Скоро у меня набрал четыре-шесть часов уроков в день. Репетиторством я зарабатывал шестьдесят-восемьдесят рублей в месяц и мог уже высылать отцу сперва пятнадцать-двадцать, а потом и сорок-пятьдесят. В восьмом классе мне платили до сорока рублей в месяц за ежедневные два часа уроков. Репутация хорошего репетитора позволила мне по окончании гимназии еще два года зарабатывать уроками, чтобы накопить необходимые деньги для учебы в университете.

Почти все вечера я пропадал в театре. Лева, племянник Фердинанда, годом старше меня, был страстным любителем оперетты и мечтал стать опереточным артистом, а пока по вечерам выходил на сцену в качестве бесплатного статиста и всегда имел контрамарки. Он и меня уговорил присоединиться к нему, и я два-три раза в неделю выступал в оперетте в безмолвных ролях лакеев, солдат, людей из толпы. Но вспоминаю я не сцену, а один закулисный эпизод.

Как-то раз в антракте «Графа Люксембурга» я увидел артистку, отдыхавшую после выступления на каком-то высоком ящике, - молодую девушку-балерину, с которой я не был знаком (со статистами артисты не общались). Склонив голову на грудь, она часто дышала. Лицо ее было покрыто мелкими каплями пота. Мне стало ее почему-то очень жалко. Я подошел к ней: «Что, милая, устала?» Она подняла голову, и, посмотрев на меня большими влажными глазами, прошептала: «Ох, ужасно». Мне хотелось сказать ей что-нибудь ласковое, но я не осмелился. Отойдя в угол, я долго смотрел на нее, и что-то теплое, хорошее росло в моем сердце. О, эти теплые порывы человеческой души! Как блестки золота в грубой руде, они сияют, озаряя своим мягким светом нашу жизнь, полную горя, бед и обид.

Помню историю, связанную и с репетиторством, и с моей любовью к театру. В Баку в то время было Пять министерских гимназий (три мужских и две женских), Частная женская гимназия Вальд, Мужская прогимназия (четырехклассная), Реальное, Коммерческое и Техническое училища.

Во всех этих учебных заведениях на выпускных экзаменах писались сочинения по русскому языку. Темы сочинений присылали из Тифлиса, из канцелярии попечителя учебного округа, в запечатанных сургучными печатями пакетах на имя директора, который вскрывал их перед самым экзаменом.

Но ученики, особенно тюрки, какими-то путями узнавали эти темы вечером накануне экзамена. Я же вечерами обычно бывал в театре. И вот к театру подъезжала машина с отцом или братом ученика, который завтра должен был писать сочинение, меня отвозили домой к ученику, запирали в комнате за столом, уставленным всякими сластями, виноградом, апельсинами,- и я в течение всей ночи писал подробную шпаргалку. Утром я получал тридцать-сорок рублей плюс стоимость билета на спектакль, с которого меня забрали.

Был у меня еще один своеобразный заработок. В аптеку Фердинанда любил заходить миллионер-нефтяник Мир-Асланов. Он не умел читать по-русски и заключил со мною договор: я ему читал русскую газету, а за это он катал меня на автомобиле, одном из первых в Баку.

В нашем классе было двадцать восемь учеников: армяне, тюрки, евреи, русские, грузины.

Я до сих пор помню ряд моих товарищей по классу: итальянец Друди, Колька Меликов, веселый армянский мальчишка, немало хлопот доставлявший учителям своими шалостями, Георгобиани - добродушный болезненный грузин, Соломон Беленький, ныне профессор в Ленинграде, Барутчев, впоследствии доцент-гинеколог Винницкого мединститута, Павлов - симпатичный русский юноша в очках...

Но особенно дружен я был с четырьмя учениками: Изей Мачеретом, Сашей Меркелем, Яшей Промышлянским и Юсуфом Ахундовым. Где теперь эти мои наиболее близкие товарищи - я не знаю. Фамилию Мачерета я видел впоследствии в титрах фильма «Истребители». Это меня не удивило, так как он и в гимназии был тонким знатоком и большим любителем искусства.


Об учителях

Теперь я скажу несколько слов о наших учителях. Инспектором гимназии был некий Джишкариани. высокий, плотный грузин, преподававший математику в младших классах. Он написал учебник тригонометрии, отпечатал его в типографии за свой счет и заставлял нас покупать его у него же. Кроме нашей гимназии нигде этот учебник не применялся.

Русский язык в старших классах преподавал Иван Иванович Абрамович. Лет сорока или чуть больше, небольшого роста, худой, с очень маленьким подбородком, которого почти не было видно, с длинным остроконечным носом и светлыми волосами, выдававшимися закругленным вихорком поверх лба. Хотя учителям полагалось носить вицмундиры, Абрамович ходил в штатском.

Это был едкий человек, ему нравилось подшучивать над другими. Как-то раз он читал нам вслух стихотворение Пушкина: «Брожу ли я вдоль улиц шумных, вхожу ль во многолюдный храм, сижу ль меж юношей безумных...» Последнюю строку Иван Иванович произнес с особым ударением и при этом многозначительно посмотрел на нас. Мы поняли, кого он подразумевал под «юношами безумными».

Гимназисты, в свою очередь, забавлялись тем, что рисовали одним росчерком, не отнимая пера от бумаги, его профиль без подбородка, с острым длинным носом и вихром надо лбом. Иногда такой рисунок появлялся к его приходу на классной доске. Иван Иванович был превосходный учитель и прививал нам любовь к литературе и философии.

Иностранные языки преподавали нам две сестры: Марья Ивановна - немецкий и Нина Ивановна - французский. Эти худенькие девушки казались детьми по сравнению с некоторыми нашими великовозрастными учениками, которых они заметно побаивались. Мы им часто подкладывали на стол записки с объяснением в любви, от чего они краснели и стыдливо опускали глаза.

Учителем латинского языка был у нас Павел Саввич Тарасов, брюзгливый и очень подозрительный. Ему всегда казалось, что гимназисты над ним смеются. Как-то раз он вызвал ученика к столу и задал ему какой-то вопрос. Тот не приготовил урока и молчал, точно в рот воды набрал. Тогда я, желая подразнить ученика, тихонько процитировал из Пушкина: «Молчит его святая лира...». Павел Саввич решил почему-то, что это я смеюсь над ним, и долго ворчал на меня.

Самой колоритной фигурой среди педагогов был наш классный наставник Альберт Иванович Лур, веселый эстонец лет тридцати пяти, коренастый крепыш. Он одевался в штатское и носил в кармане жилета золотые часы с цепочкой. Как-то раз он пригрозил нам, что донесет директору о какой-то нашей шалости, не помню уж какой.

Тогда наши «старики» (великовозрастные ребята) поймали его в коридоре и отняли золотые часы, сказав, что возвратят их только в том случае, если он даст честное слово, что не донесет директору. Он сначала угрожал, что их исключат из гимназии, но когда прошло три дня и он убедился, что «похитители» твердо стоят на своем, он рассудил, что все-таки расставаться с золотыми часами нет смысла,- и уступил. Но вообще у нас были добрые отношения.

Лур впоследствии попал в сочиненную нашим учеником Меликяном на мотив из популярной в то время оперетты «Пупсик» лихую песню, которую мы распевали хором перед окончанием гимназии, перед выпускными экзаменами.

В этой песне отразились многие черточки нашей гимназической жизни. Например, там встречается слово «вой» - одно из любимых выражений Лура. Часто, когда мы на переменах шумели, Альберт Иванович вбегал в класс с криком: «Ну, чего вы воете?» Нам это так понравилось, что потом при его приближении дежурный предупреждал: «Ребята, Альберт идет, войте!» - и мы поднимали невероятный вой.

«Трансваль» - это название веселого заведения на окраине Баку, куда мы нередко ездили, переодевшись в штатское платье. «Циркуляр», который также упоминается в песне, относился к выпускному экзамену по латыни. На этом экзамене обычно задавали перевести с латыни на русский главу из «Записок о галльской войне» Юлия Цезаря. За две недели до нашего экзамена вдруг получился циркуляр министра народного просвещения Кассо о том, чтобы делать перевод не с латинского на русский, а с русского на латинский. Я отнесся к этому спокойно, а все остальные очень расстроились, приуныл и наш Альберт Иванович: он боялся, как бы его класс не осрамился. В песне говорится и об этом.


«Мы скоро все кончаем,
И все нам нипочем,
Альберта мы не знаем,
В «Трансваль» его везем.
Пусть медалисты зубрят,
А мы пойдем все пить:
Они себя погубят,
Мы ж будем долго жить.
Дней пять лишь нам осталось
В гимназию ходить,
О чем же нам, казалось,
Приходится тужить?
Но вот Кассо проклятый
Прислал нам циркуляр
Кажись, по счету пятый,
И не дрожал лишь Шкляр.
Все страшно приуныли,
Альберт ходил как тень,
Давно уж так не выли,
Как в тот несчастный день.
Но полно волноваться
И нечего тужить
: Успеем заниматься,
Теперь пойдем же пить.

После каждого куплета следовал припев:

Класс мой, о милый класс восьмой,
Справишься ты всегда с бедой,
Класс мой, о милый класс мой,
Ты только вой, и все долой!»

Через много лет я узнал, что эту песню при каждой встрече распевали выпускники нашей гимназии.

Мне хочется отметить, что у нас в гимназии, несмотря на ее многонациональный состав (а может быть, именно поэтому), я никогда не замечал признака какой-либо национальной вражды, неприязни и антисемитизма. Ученики-евреи пользовались самым добрым отношением директора, инспектора и учителей. Из семерых евреев нашего класса четверо окончили с медалями: обе золотые получили я и Соломон Беленький, две серебряные из трех - Яша Промышлянский и Саша Меркель.

В 1913 году в Киеве происходило дело Бейлиса. Присяжные заседатели, в большинстве своем крестьяне, его оправдали. Я напечатал в газете «Каспий» (левого направления) небольшую статью «Мужик вывез», в которой писал, что крестьяне не дали России опозориться на весь мир этим средневековым процессом.

Так как гимназист не имел права сотрудничать в газете, я подписался только инициалами «Б.Ш.». Однако директору В.Д.Покровскому стало известно, что я - автор статьи. Он вызвал меня к себе и сказал, что официально мне ничего не грозит, поскольку моей фамилии под статьей нет, но чтобы я больше такими делами не занимался.

В нашем седьмом классе учился Миша Гоциридзе, а на класс ниже - его брат Митя.

Они были сыновьями заведующего Частной психиатрической лечебницей, находившейся на окраине Баку. Я дружил с Мишей, а с Митей занимался в качестве репетитора, так что часто бывал у них дома. Во дворе Гоциридзе мы, гимназисты, устраивали французскую борьбу.

В то время в Баку был Постоянный цирк, в котором часто происходила французская борьба с участием известных борцов, в том числе знаменитого Поддубного. Среди борцов обычно один выступал в черной маске, фамилия его оставалась неизвестной, на афишах так и значилось: «Черная маска». Лишь когда он оказывался побежденным, то снимал маску, и тогда все узнавали, кто он такой.

Мы не пропускали ни одного представления в цирке с французской борьбой, а затем и сами стали устраивать французскую борьбу, в которой принимали участие гимназисты всех трех министерских гимназий. Я, считавшийся не особенно физически сильным, в качестве борца не выступал, но был судьей: следил за соблюдением всех правил борьбы, не допуская запрещенных приемов, и давал свисток, когда кто-нибудь оказывался на лопатках.

Участвовал в наших схватках и борец в черной маске. Мы долго не знали, кто он такой, пока однажды он не оказался побежденным. Помню, я дал свисток, он решил почему-то, что я неправильно судил, и, поднявшись с ковра, погрозил мне кулаком, но все-таки маску снял. Оказалось, что это Эмих из 2-й гимназии. В 1914 году, когда началась первая мировая война, он пошел добровольцем на фронт и был убит.


Поездка в Грузию

В 1913 году, когда я переходил в восьмой класс, мать Гоциридзе пригласила меня на лето в деревню Тифлисской губернии, чтобы продолжить занятия с Митей. Я согласился побыть у них месяц, чтобы успеть еще к родителям в Борисов. Поездом через Эривань и Тифлис мы приехали в Гори, где провели целый день и я смог осмотреть город. Кто знает, может быть, я проходил мимо домика сапожника Джугашвили, отца И. В. Сталина? В Гори мы перекусили в грузинском духане, где останавливались все проезжавшие извозчики. В духане за пять копеек отпускали «порцию»: фунт хлеба, огурец и стакан красного вина. Потом мы двинулись дальше, в деревню, которая находилась в восемнадцати верстах от Гори и называлась Межврисхеви, что по-грузински значит «по ту сторону реки».

Мать моих однокашников Гоциридзе происходила из рода князей Эристовых. В Межврисхеви, в уединенной усадьбе, жила одна из последних представительниц этого старинного рода, княгиня Эристова, старуха лет восьмидесяти пяти. К ней-то мы и приехали. Меня поселили в отдельной комнате, в старинной крепостной башне. Из единственного окна этой комнаты я мог обозревать всю окрестность - зеленые холмы, переходившие вдали в покрытый снегом Кавказский хребет и перерезанные недалеко от башни голубой лентой реки Куры.

Сама княгиня жила в полном уединении. Только по пятницам вечером она устраивала прием. Вся семья, и я в том числе, являлась к ней на час-полтора. Она сидела в высоком кресле на подушках, а мы располагались вокруг нее на низких стульях. Она милостиво вела беседу со старшими, а нам, молодым, она собственноручно раздавала фрукты, мармелад и другие сладости. Я всегда был рад, когда прием заканчивался, и мы выходили из этой комнаты, в которой как бы чувствовался затхлый запах веков, на свежий воздух.

Нас обслуживал управляющий княгини, добродушный, седой старик-грузин. Мы с ним скоро подружились и заключили своеобразный договор: я его учил читать и писать по-русски, а он меня - по-грузински. Я тогда выучился читать и писать на этом языке и даже немного разговаривал. В деревне ни один человек не умел разговаривать по-русски, так что мне поневоле пришлось выучить несколько грузинских фраз. Теперь я все позабыл и лишь два-три слова остались в моей памяти.

На обед к нам часто являлись гости: пристав, священник, сельский писарь - все, конечно, грузины. Обед происходил на открытом воздухе. Тут же в выложенной кирпичом яме, в которой лежала железная плита с углями под ней, пекли свежий грузинский хлеб в виде длинных тонких лепешек - лаваш. На стол ставили огромное блюдо с половиной жареного барана, и каждый отрезывал себе ломти и съедал сколько хотел. Огромный кувшин был наполнен красным вином, которое все от мала до велика пили вместо воды. Как-то к нам пришел в гости пристав. Обед еще не был готов. Я сорвал с дерева большую сочную грушу и угостил его ею. По обычаю грузинской вежливости он разрезал грушу пополам и одну половину дал мне.

Я купался в Куре, вместе с Мишей и Митей часто катался на велосипедах до Гори и обратно. Остальное время я отдавал занятиям. Кроме Мити, у меня в деревне оказались еще две ученицы - отдаленные родственницы старой княгини.

Младшая, Лена, высокого для своих тринадцати лет роста, рыжая, вся в веснушках, была невероятная шалунья. Я еще не видал такого сорванца. Она лазала на деревья, на крышу, бросалась яблоками, по десять раз в день переплывала реку, вечно хохотала и дразнила всех, в том числе и меня. Полной противоположностью ей была старшая, Нина, тоже высокого роста худая девушка лет пятнадцати-шестнадцати,- сдержанная и чопорная, смотревшая на всех несколько небрежным взглядом, даже слегка высокомерно. Она была горделиво-молчалива и на вопросы отвечала одним-двумя словами. Глядя на нее, я думал, что это, пожалуй, готовится еще одно издание старой княгини Эристовой.


Самостоятельность

В восьмом классе я с каждым днем становился все самостоятельнее. Этому особенно способствовала моя материальная независимость: я хорошо зарабатывал уроками и не нуждался. Я уже больше не обедал у Фердинандов, хотя продолжал заниматься с их дочерью и часто заходил к ним.

Я познакомился там с разными людьми, в том числе с двумя врачами: братом жены Фердинанда Федором Соломоновичем Шейном, очень симпатичным человеком лет тридцати пяти, с которым мы говорили о литературе, искусстве, театре, и его пожилым коллегой Вайнштейном, любившим меня за то, что со мной он мог разговаривать по-еврейски.

В то время я очень много читал и не только художественную, но и философскую литературу, публицистику, критические статьи, в своем классе и вообще в гимназии считался знатоком литературы. Товарищи и учителя прочили меня на филологический факультет университета, но я знал, что этот путь мне как еврею закрыт.

В это же время я пристрастился к музыке, и любовь к ней осталась у меня до настоящего времени. Я не пропускал ни одной оперы, ни одной оперетты, ни одного концерта. Когда при мне на рояле играли отрывок из незнакомого музыкального произведения, я называл автора, угадывая его по характеру мелодии, по конструкции музыки.

Или еще: начинали играть незнакомую музыкальную фразу, затем прерывали, а я ее заканчивал, причем очень часто именно так, как это было у самого композитора. Если я забывал какую-либо музыкальную вещь, которую раньше знал, то по двум-трем начальным нотам сразу вспоминал ее всю до конца.

Иногда у меня возникает мысль: для чего я все это пишу? Представит ли все это для кого-нибудь интерес? Ведь я пишу чисто в личном плане, только о себе. Что ж? Я в первую очередь пишу, действительно, для себя. Жизнь подходит к концу, скоро придется навеки уйти «под вечны своды» - и, когда подумаешь об этом, а думаешь об этом все чаще и чаще, хочется бросить взгляд на свой «подвиг бесполезный», как Тютчев называет человеческую жизнь.

Но в то же время есть что-то интересное в этом и для других. В беспрерывном беге и непрекращающейся суете нашей жизни некогда остановиться, чтобы оглянуться на пройденный путь. А между тем всякое переживание осмысливается лишь тогда, когда оно уже прошло. Человек редко скажет: «Как я счастлив, как хорошо!», а всегда почти говорит: «Как я был счастлив, как было хорошо!»

У Фердинанда в аптеке работала ученицей дочь его брата Ицхока из Борисова Гита, прелестная семнадцатилетняя девушка. От нее веяло тихим, как бы убаюкивающим весельем. Когда она проходила мимо, становилось как-то светлее вокруг. Несмотря на ее цветущую красоту, она была всегда одинока, порой грустна. Мы с нею быстро подружились и скоро полюбили друг друга. Фердинанды узнали об этой любви и отнеслись к ней благоприятно. Узнали обо всем и наши родители в Борисове, они тоже радовались за нас. Было решено, что, когда я окончу гимназию, Гита станет моей невестой.

Я писал ей стихи и заносил их в особую тетрадь, на обложке которой стояло: «Гите посвященная книга». Однажды мой одноклассник Георгобиани увидел эту надпись и спросил: «Что это значит - "Гита"?» Я сказал ему, что это еврейское божество,- и он поверил. Для меня она действительно была божеством.

Летом 1913 года я приехал домой в Борисов, но Гиты не застал: она лежала в Минске, больная менингитом. Через две недели Гита умерла. За пять дней до смерти она ослепла, за два дня - потеряла сознание... Только теперь я понял всю нелепость и бессмысленность Природы, которая могла сотворить такое чудесное, такое совершенное создание и тут же его растоптать.


Окончание гимназии

В конце мая 1914 года начались выпускные экзамены: по русскому языку - устный и письменный (сочинение), по латинскому языку - устный и письменный (перевод с русского на латинский), по немецкому и французскому языкам, по тригонометрии, физике, истории и географии. Я сдал все на пятерки.

Запомнился мне письменный экзамен по русскому языку. Он проходил в актовом зале. Каждый гимназист сидел на отдельной скамейке на расстоянии не менее трех аршин друг от друга. Директор, вскрыв пакет, полученный из Тифлиса, огласил тему сочинения: «Значение веры и любви в жизни человека». Затем он ушел, оставив гимназических надзирателей для наблюдения за нами.

Для сочинения было дано четыре часа. Когда работа подходила к концу, директор вернулся в зал и стал обходить ряды выпускников. Мы увидели, что он остановился около нашего одноклассника Эфендиева, маленького, робкого тюрка, который в классе был постоянной мишенью для насмешек, шуток, а порой и издевательств,- и вдруг схватился за голову.

Оказалось, Эфендиев не расслышал название темы и вместо «Значения веры и любви в жизни человека» писал «Значение первой любви в жизни человека»! Пришлось его оставить одного в зале еще на четыре часа, чтобы под надзором ни в чем не повинного надзирателя он написал сочинение сначала.

В день выдачи аттестатов зрелости прибыли из Тифлиса попечитель учебного округа действительный статский советник Рудольф и архиерей преосвященный Николай. Сначала выпускники вместе с учителями пошли в гимназическую церковь, где был отслужен торжественный молебен. Затем все перешли в актовый зал. Там собрались и родители. Только ко мне никто не пришел.

За длинным столом, покрытым синим сукном, сидели директор, попечитель учебного округа, архиерей, градоначальник и инспектор. Обыкновенные аттестаты зрелости вручал директор, аттестаты с серебряными медалями - попечитель Рудольф, аттестаты с золотыми медалями - архиерей. Архиерею полагалось поцеловать руку, но ни я, ни Беленький руки не поцеловали. Директор произнес напутственную речь, и все разошлись.

Вечером выпускники устроили банкет, на который пригласили и нашего классного наставника Альберта Ивановича Лура. Сначала спели песню собственного сочинения, в которой говорилось о нашем классе. Затем - уже известный нам студенческий гимн: «Gaudeamus igitur...».

А наутро меня вызвал к себе директор Покровский. Владимир Дмитриевич поздравил меня с окончанием гимназии, пожал руку и вручил мне семьдесят пять рублей на приобретение штатской одежды. Я переоделся в новый костюм, попрощался со всеми и уехал в Борисов.


Детство и юность борисовчанина Шкляра



Биография Бориса Соломоновича Шкляра

comments powered by Disqus
Рекомендация close

Главная страница