Материал из OurBaku
Перейти к: навигация, поиск

Сергей Атава (С.Н. Терпигорев) "Дорожные очерки" - "В стране фонтанов и колпаков"

Терпигорев Сергей Николаевич, псевдоним Сергей Атава

Ter.jpg


1841 - 1895

Талантливый беллетрист и фельетонист.
Родился в дворянской семье, в Усманском уезде, Тамбовской губернии; учился в тамбовской гимназии.
В 1860 г. поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, но из-за студенческих беспорядков дальше первого курса не пошел. Тогда же начал помещать небольшие очерки и юмористические статейки в "Русском Мире", "Русском Слове", "Гудке", "Санкт-Петербургских Ведомостях".
Уехав на несколько лет в деревню, Тернигорев стал усердным корреспондентом "Голоса".

После переезда в Петербург Терпигорев расширил свои связи с прессой.
В 1869 году он стал сотрудником «Отечественных записок», к этому времени уже перешедших в руки представителей революционной демократии. Здесь он впервые выступил под псевдонимом Сергей Атава.
Однако следующее десятилетие увело Терпигорева далеко от литературной и газетно-публицистической деятельности. Желая поправить свое материальное положение, он сделался предпринимателем в различных торговых и промышленных сферах. Неудачи в этой деятельности побудили Терпигорева использовать новые впечатления и наблюдения в литературной форме.

Шумный успех напечатанных в 1880 году в «Отечественных записках» его очерков и рассказов произвел перелом в жизни Терпигорева и заставил его всецело отдаться деятельности журналиста и писателя.
По рекомендации М. Е. Салтыкова он становится фельетонистом либеральной газеты «Порядок» (1881).
В дальнейшем до самой смерти Терпигорев был постоянным фельетонистом газеты А. С. Суворина «Новое время», опубликовав в ней свыше шестисот статей, очерков, рассказов и заметок.
В 1887 году писатель начал постоянное сотрудничество в «Историческом вестнике».
Терпигорев скончался 13 июня 1895 года в Петербурге от болезни сердца, не закончив работы над своей последней повестью.

Источники:
Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона
ФЭБ «Русская литература и фольклор»


Сразу после посещения Баку летом 1886г. Терпигорев (Атава) публикует в "Новом времени" цикл статей под общим названием «Дорожные очерки» с воспоминаниями о его путешествии в 1886 г. из Тифлиса в Баку и пребывании в этом городе нефти - «В стране фонтанов и колпаков».

Сергей Атава. Дорожные очерки - В стране фонтанов и колпаков...

Сергей Атава (С.Н. Терпигорев). Дорожные очерки:- В стране фонтанов и колпаков (Записки о пребывании в г. Баку); - С дороги; - По тихому Дону.
Издание Д.А. Наумова, 1897 год. Типография А.Л. Трунова. Твёрдый переплёт. 328 страниц.

С. Атава "Дорожные очерки" - В стране фонтанов и колпаков
Для чтения очерка нажмите на обложку книги.


Комментарии к очеркам

На набережной, с которой я сейчас только вернулся, так неудачно попытавшись выкупаться в море, теперь была толпа почти сплошная. Все двигались в одном куда-то направлении. .. Я вмешался в толпу и пошел с ней. Вечер начинался дивный. .. Вдруг перед самым почти губернаторским домом с моря потянул ветерок...Толпа с набережной повернула направо через улицу в жиденький, точно только что насаженный садик. У ворот его стояло с десяток колясок...


- Губернатором Бакинской губернии в этот период являлся Гюбш фон Гросталь.
- Садик, о котором идет речь, - это Губернаторский сад в 1886 году.


Взойдя в сад, толпа по асфальтовым дорожкам разбрелась во все стороны. Я пошел дальше, все в гору и на самом конце ее, на верху, увидал ярко освещенный просторный павильон. Оттуда слышалась музыка, гул шагов и говор. Павильон очень миленький, изящной постройки, чистенький. Здесь перед павильоном опять толпа — все проходят куда-то и опять возвращаются.
В самом павильоне довольно пусто. Я прошел с толпой несколько раз взад и вперед и в павильон. У одного из столиков я сел и велел подать себе чаю. Не прошло и десяти минут, как возле меня кругом начал ходить какой-то старик с огромной седой бородой, в очках и с открытой огромной книгой в руках. Ходит и все на меня пучится. Наконец, я не выдержал и спросил.
Да записаться вам надо, сказал он.
Куда записаться?
В книгу. Вы на чье имя?
Да это что же такое? Клуб разве?
Клуб, конечно.

Дежурный старшина, которому я послал свою визитную карточку, очень милый и любезный человек, записал меня и с этого вечера сделался моим постоянным собеседником и покровителем. Он же познакомил меня в этот вечер, эдесь же, в клубе, и со всеми теми, к кому у меня были письма и карточки от моих знакомых в Петербурге. Я, таким образом, сразу сделался в Баку своим человеком.

- Клуб - это клуб Бакинского Общественного собрания.
- Речь идет, по всей вероятности, об этом павильоне, в котором летом располагался клуб Общественного собрания.

010-Губ сад-1902.jpg

В этом же все садике, где клуб, и ежедневно собирается весь Баку, на третий или на четвертый день, как я приехал, кто-то познакомил меня с одним молодым человеком, сразу показавшимся мне каким-то не похожим на всех остальных. Тихий, задумчивый, изнеженный, вялый. Заговорят о керосине, нефти — он уходит. В карты не играет.
— Кто это? спросил я.
То есть чем он занимается, хотите вы знать?
Да.
Тоже заводчик.
Странно что-то. Заводчик, а не только не интересуется своим делом, но видимо чувствует к нему какое-то отвращение. В разговоре со мною он несколько раз прямо выразился: ведь у них у всех здесь никаких других интересов нет, кроме вот этих мазутных и керосиновых.
Да, сказал я, живут все одной жизнью, это именно.
Задохнуться здесь можно. Кому дела нет ни до этой нефти, ни до этого керосина их — с ума может сойти...
И вдруг мне сказали, что он сам заводчик.
Но позвольте, как же это так? Он вот что мне говорил.
Да. Совершенно верно: грузин. Ведь все это здесь армяне, персюки, ну, русские, европейцы — немцы, шведы, французы. Грузин ни одного нет.
Почему?
Так. Говорят, что они не могут видеть этих мертвых окрестностей. Им горы, речки горные нужны. Без этого они жить не могут.
Зачем же он тогда занимается этим делом?
Да ведь этот завод не его. Это отцовский. Ну, отец и заставляет его сидеть тут. И к отцу-то завод попал случайно.
Мои друзья практики и дельцы нефтяного и керосинового дела отзывались об нем, как о человеке очень хорошем быть может, добром, но не заслуживающем по их мнению никакого внимания. Керосином и нефтью не интересуется — что ж в нем тогда? Но меня он заинтересовал. Одновременно с ним меня заинтересовал и другой еще — тоже молодой человек и тоже как-то странно высказавшийся о деле, которым все дышат и живут. И тоже и этот меня удивил. Оказалось, что он химик и управляет заводом. Черт знает что такое!
И этот грузин? спросил я.
Нет, этот армянин.
Чьим же он заводом управляет?
А вот этого, вашего приятеля. Два сапога — пара.
Понятно интерес мой еще более возрос от этого. Надо их наблюдать. Исключение какое-то из всех. Вскоре как-то они оба начали меня звать к себе.
Вот вы ездите по заводам, в этот вонючий город, в эти вонючие Балаханы — приезжайте как-нибудь к нам.
Очень благодарен. Непременно, конечно буду, отвечал я.
Да нет, вы ночью к нам приезжайте.
Ночью? удивился я.
Да. Мы возьмем баркас железный и поедем по морю. Зажжем огни морские. Что это за картина! Ах! какая это очаровательная дивная картина.
А это не далеко разве от вас — морские огни то где зажигают?
У нас. Это наши владения и есть.
Я посмотрел на них: уж не от огней ли этих они такие?
Когда тихая погода... луна взойдет над морем... Эта даль бесконечная... Знаете, иной раз, когда скучно бывает, так иногда... Что ж все этот клуб да клуб, сидят в карты играют... А тут сядешь на балкон — я на нижнем, он на верхнем — мы ведь в одном доме с ним живем— начнешь смотреть в эту беспредельную даль, засмотришься, да так и не заметишь, как утро наступит, рассветать начнет.
На завод-то и не хочется уж идти?
Бог с ним совсем, с заводом... Вы никогда не видали морских огней?
Да помилуйте, где же это я мог видеть.
Да, это действительно только у нас у одних и есть... И знаете, вот смеются, разумеется, им все смешно, но я понимаю огнепоклонников, обожание ими огня... Это какие-то чары и под влиянием их вы так настраиваетесь, вы себе объяснить не можете, растолковывал мне молодой человек.
В чем же оно выражается? спросил я, чтобы только что-нибудь сказать.
А вот, например, в это время человек уж ни на что дурное — ни на какую злобу, ненависть, зависть — ни на что это он не способен уж бывает. Чище он делается. Точно...
Он запнулся, остановился и не договорил.
То есть что: точно? спросил я.
Точно он огнем этим — смешно, конечно, это — точно он очищается им... Не надо понимать это так грубо, как понимают у нас, что огонь очищает. Но он производит впечатление очищающее...

Дня через три после этого разговора, когда тоже не было норда, и погода стояла совершенно тихая, я собрался к ним поехать вечером. Сказал об этом кому-то, тот — другому, третьему и со мной назвалось ехать человек пятнадцать.
Мы сейчас дадим знать туда, говорили мои приятели: — чтобы они там все приготовили, они так рады будут, когда мы приедем. Ведь они славные ребята, вот только не деловые...
Прелесть одинокой моей беседы с этими новыми бакинскими огнепоклонниками для меня пропала таким образом. Выходил обыкновенный пикник с очень, конечно, оригинальной картиной морских огней — горящего моря. Но делать на этот раз было уж нечего. Сейчас послали кого-то доставить железный баркас, на котором можно бы было ездить по пламени, по горящим водам, послали известить других знакомых. И непременно, чтобы с дамами приезжали — с женами, с сестрами: с дамами, знаете, веселее.
Как стемнело, и пора было ехать, народу набралось столько, что всем и места не оказалось на баркасе, пришлось многим ехать в экипажах.
Мы, знаете, что, сказал мне молодой человек, владелец огней: — мы с вами лучше туда не на баркасе поедем, а в коляске.
А что? спросил я.
Да так... все покойнее... Море... вдруг оно может сделаться бурным, поднимется ветер. Как-то я не могу привыкнуть к мысли умереть в воде. Бог знает, что там, в ней.
Я улыбнулся.
Нет, серьезно.
Да ведь вода тоже очищает. Она тоже ведь чистый элемент.
Да, но все-таки...
Так, чтобы, например, как бы скорей согласились умереть: от воды или от огня? спросил я.
Конечно, от огня, горячо сказал он
. — Лучше сгорать, чем утонуть?
Разумеется...
Дорога (я поехал с ним в коляске) идет над самым обрывом к морю. Была уже осень, т. е. было уже совсем темно. Месяц только что выходил из-за моря, красный, раскаленный, слегка задернутый туманом.
Дорога эта также очень хороша, т. е., она мне нравится, сказал мой спутник.
Чем же, помилуйте — буераки, камни какие-то. Обрыв этот к морю ни чем не огорожен. Лошади чего-нибудь испугаются еще, и упадем туда с этакой высоты.
Нет, так, вид на море отсюда очень хорош. Вы посмотрите-ка...
Мы были на страшной круче, на скале, над морем, которое было у нас под ногами почти и все это на высоте, по крайней мере, полуверсты.
Ну, знаете, сказал я, здесь опаснее, чем на баркасе ехать. И все равно ведь в море свалишься.
А нет, живо отвечал он. Я уж смотрел. Полосочка вон видите какая от обрыва до берега. Ведь это отсюда она кажется такая узенькая, а там, внизу она саженей в десять. Если упасть отсюда — упадешь все-таки на землю, на берег, а не в воду. Да, потом все равно, уж мертвый в воду упадешь,— разобьешься раньше...

Вдруг перед самыми нашими лошадьми кто-то вышел из-за камня и стал у дороги. Лошади немного было рванулись в сторону, к круче. Я приподнялся в коляске, заглядывая вперед.
Ничего, это таможенный патруль, сказал меланхолически спокойно мой спутник.
Вправо, по скату гор, расположены, сейчас же, за грудой камней, кладбища, которые я каждый день видел с террасы из садика. Солдат пропустил нас молча и пошел опять сесть за какой-то камень. Но вот кручь кончилась, дорога пошла книзу извилинами по буеракам, ухабам. Впереди, вдали показались огни.
Это где? спросил я.
У Тагиева на заводе.
А ваш скоро?
Вот сейчас за этим. Ну ведь завод вы не станете, конечно, осматривать — что в нем интересного? Как нефть тартают — тоже нечего смотреть.
Это уж я все видел.

Мы выехали на какую-то поляну. Впереди дом. Направо постройки, вышки. В темноте все это кажется грандиознее, выше, больше. По поляне ходили какие-то люди. Коляска наша остановилась и мы вышли.
Ну, вот и они приехали, говорил мой спутник, — мы шли на встречу группе людей. — Ни сколько на баркасе не скорей. Мы сделали несколько шагов навстречу к этим впотьмах черных совершенно фигурам, и я увидел, что мы опять стоим над самой кручью к морю.
Когда месяц, как следует взойдет, ах, какой отсюда вид! Но вон оттуда, из дома, с верхнего балкона еще лучше, говорил мой приятель.
У дома, между тем, перед самым его фасадом, обращенным к морю, накрывали на стол и устанавливали его закусками, бутылками с кахетинским.
Ну, как же, спрашивал всех хозяин, сперва поужинаем, а потом поедем огни зажигать, или теперь, пока готовят ужин?
Теперь, сейчас, конечно. Зажжем огни, они и будут все время гореть, отвечали ему. Баркас набрался битком полный.
Этого ведь нигде не увидите. Это ведь только здесь, все уверяли меня.

Баркас отошел от берега сажень полтораста и взял несколько вправо.
Ну, вот сейчас и газы, всматриваясь в воду, говорили опытные, уж бывалые гости. Вот пузыри-то видите — это и есть пары, газы, которые выходят из земли — она ведь вся под водой насыщена нефтью. При ханах здесь ведь только и добывали нефть, да вот в Сураханах еще, где огнепоклонники-то жили. Во это все место были колодцы нефтяные, а теперь их залило море. Тут ведь прежде берег был. Вон видите эти полуразрушенные вышки у берега, эти еще недавно стояли на берегу. Это первые вышки, которые были построены в Баку.
На носу баркаса стоял человек с пучком пакли, смоченной керосином, в руках, кто-то зажигал спичку. Вдруг пакля вспыхнула и, когда ее бросили вводу — моментально вокруг баркаса вспыхнуло и море. Это до того поразительно, неожиданно и как-то и удивительно, и странно, что первое время невольно все оглядываешься: — так ли это и всегда бывает, не особенно ли уж, как это теперь случилось?..
Вы смотрите-ка, смотрите в воду — точно ведь вода горит. Неправда ли, удивительный обман, говорили вокруг меня.
Пузыри, такого же цвета, как вода, поднимались — теперь при освещении это отлично было видно — со дна и там где они вырывались на поверхность воды, она точно кипела, таки пузырилась, как в самоваре. Пожирая эти пузыри, огонь носился вокруг нас по морю, налетал на баркас, мы со всех сторон на некоторое время были в огне, потом легкий, едва ощущаемый ветерок отгонял его и он несся дальше, чтобы потом сейчас же опять налететь на нас и охватить нас со всех сторон. Мы стояли на самом удобном месте, как раз в самой середине той местности, где больше всего выходит из-под воды газов.
Хорошо? подходя ко мне, спросил мой приятель. Лицо восторженное. Глаза горят.
Очень хорошо, отвечал я.
Но тут огонь близко... очень резко... Нельзя глядя на него, (на огонь) думать... а если вон оттуда... с берегу... сесть там и смотреть на него, что можно передумать!.. сказал он.

Мы возвратились на берег, съели обильный ужин, запили его кахетинским и кажется уж перед самым рассветом, тронулись в обратный путь.
А мы с вами поедемте-ка лучше опять в коляске, сказал мой приятель. Я ведь тоже в город — у меня и там квартира.
А вы? сказал я другому молодому человеку, управляющему заводом.
Я тут останусь. Сяду вон там, на балкончике, велю туда подать бутылку кахетинского и так и досижу с ней до свету.
Начинался ветерок. Огонь на море то задувало, то он опять разгорался с новой силой, и носился из стороны в сторону.
Вы вот смотрите, когда он набежит на эту светлую полосу от месяца, говорили они оба, — и хозяин, и другой молодой человек, заведующий заводом: — Огонь на серебре!.. Удивительно это хорошо?
Да, хорошо, соглашался с ними и я.
Нет, вам не нравится, кажется. Вы как-то равнодушно относитесь к огню. На вас он не производит того... впечатления... Или это первый раз — оттого, говорил мне дорогой мой приятель.

Я посмотрел на него сбоку: что ж это, тоже что ль огнепоклонник?..

- В декабре 1872 года были проведены торги казенных нефтяных участков, для передачи их в частные руки. Все участки были разделены на группы (площадью по 10 десятин) и пронумерованы. На Биби-Эйбате было всего 2 группы, XIX и XX, на которых было 25 нефтяных колодцев. XIX группу приобрели совместно Тагиев и Саркисов, ХХ группу - Джакели и Зубалов (Зубалашвили).
Будучи родственниками (двоюродная сестра Константина Яковлевича Зубалова, Елена Георгиевна Зубалова была мамой Степана и Иосифа Джакели. К тому же Степан Джакели и Константин Зубалов были еще и в свойстве, т. е. женаты на сестрах Тумановых, Эмеренции и Елизавете), они учредили товарищество "К. Зубалов и С. Джакели", построили керосиновый завод.
В 1880 году товарищество было преобразовано в нефтепромышленное и торговое товарищество "С. и И. Джакели и Ко" с основным капиталом 500 тыс. руб. Управлял товариществом, видимо, Степан Джакели.
Где то к 1885-86 гг. долги товарищества по векселям достигли 100 тысяч рублей. Чтобы избежать банкротства, векселя и имущество товарищества были заложены в банк - "Общество взаимного кредита" в Тифлисе. Членом совета этого общества до 1877 года был Степан Иванович Джакели.
От лица и по решению пайщиков, с принятием на себя долгов и обязательств по выплате дивидендов пайщикам, в аренду у "Общества взаимного кредита" ХХ группу взял Константин Яковлевич Зубалов. А управлять всем делом в Баку он поставил своего сына Степана. Все это - где то 1885-86 гг.
Так что заводчик в очерке, очень возможно, это Степан Зубалов.

- Дом, на балконе, которого так любили сидеть молодые нефтепромышленники, глядя на море, - это контора на промысле Зубалова - бывшая ХХ группа. А в наше время - 6-й промысел.


Биби Эйбат 1900.jpg
comments powered by Disqus
Рекомендация close

Главная страница